На меня посмотрели как на придурковатую.

— Люди, наоборот, хотят, чтобы вещь подольше служила! — вздохнул старик.

Маг почесал бороду. Потом кивнул.

— Ладно. Сделаю. Магическая пропитка. Водонепроницаемая. Огнеупорная. На день хватит. Потом — в мусор.

— Сколько?

— Десять лорноров за сто штук.

— Беру! — кивнула я.

— Детские забавы, — вздохнул маг и достал бумагу. Она завертелась в воздухе, превращаясь в стакан. Я потрогала. Мне понравилось. Вполне неплохо!

Теперь надо придумать, что в него наливать. Такое, чтобы не чай. Чай я так, на всякий случай сказала. Вдруг ничего путного не придумаю?

Идея пришла ко мне, когда я шла мимо небольшого магазинчика с красками для еды.

Я вышла с тремя пакетиками. Красной, зеленой и коричневой. Так, сахар есть. Осталось посмотреть, что можно добавить в напиток! Я обежала половину столицы, пока в магической лавке, о которой мне шепнули бедняки, не нашла «вкус-обманку». Это для тех, у кого денег хватало только на курицу, а хочется поразить гостей и подать говядину!

— А сладкие вкусы есть? — спросила я, поглядывая на зелья.

— А зачем? — спросил молодой маг. — Сладких нет! Все берут вот это!

— А мне нужен приятный сладкий вкус для напитка, — настаивала я. — Если вы его сделаете, я буду вашим постоянным клиентом!

— О! У меня есть вкус! Вкус дорогого вина. Я, правда, его еще не выставлял на витрине. Просто еще сомневаюсь… Но вот, можете попробовать.

Маг ловко сыпанул треть ложки порошка в стакан с водой и дал мне.

— Вот я не могу судить. Просто я никогда не пил дорогие вина… — заметил маг, немного краснея.

— Отлично! — прошептала я. На вкус как вино с виноградным соком. О, виноград! Я замерла, вспоминая, как мне в рот затолкали виноградину. Казалось, у меня до сих пор отвращение к винограду. Но не все же были живым троном у любовницы принца? Поэтому вкус солдатам понравится.

И я купила его.

Мне удалось раздобыть бочонок с краником у знакомого трактирщика и немного кислоты, которую используют для приготовления блюд. Останется все смешать, добавить сахара, кислинку и ароматизатор, и вуаля! У нашей блинной — фирменный, а главное, капец какой дешевый напиток!

Потом — лавка домашнего обихода.

Там я купила:

— Блюдо для пирога — круглое, керамическое, с каемочкой. Чтобы блинный пирог выглядел как праздничный торт, а не как куча блинов, сваленных в кучу.

— Нитки и иголки.

— Носки — тёплые, шерстяные. Солдаты жаловались, что у них всё мокрое.

— Бритвы — маленькие, в деревянных коробочках.

— Зубной порошок.

Я уже выходила из лавки, когда услышала звон колоколов.

Глубокий. Мощный. Как будто сама земля вздохнула.

Люди на улице замерли.

Торговцы перестали кричать.

Даже дети перестали плакать.

Жизнь остановилась, и народ стал высыпать на улицу.

— Королевская речь! — прошептал кто-то. — Выходят на балкон!

Я вышла вместе со всеми. Сердце замерло. Не от страха. От любопытства. От жажды увидеть.

Над дворцом — магическая проекция. Пришлось задрать голову, чтобы видеть знакомые лица.

Огромная, прозрачная, на фоне неба.

Король. В короне. В чёрном плаще траура. Вид строгий и очень скорбящий.

Его голос — усиленный магией — звучал так, будто он стоял прямо рядом, шепча мне на ухо:

— … мы до сих пор не можем оправиться от этого удара. Эльдиана была не просто женой моего сына. Она была дочерью для меня. Сестрой для двора. Надеждой для королевства. Её уход — это не просто потеря. Это… рана в сердце Объединённого Королевства! Мы всей семьёй скорбим о ней. Мы…

Голос его сорвался, но я понимала, что в его речи нет ни слова искренности. Его величество Кальсар играл на публику.

Люди опустили головы. Кто-то всхлипнул.

Глава 43

Я усмехнулась. Но про себя.

«О да. Очень трогательно. Особенно после того, как ты позволял ей лежать на мраморе, пока твой сын давил ей на затылок. Давай честно. Тебе же об этом тут же донесли? Почему ты ничего не сделал? Почему не взял за ухо своего сына и не затащил в кабинет для разговора? К чему эти пафосные страдания после того, как ты молчал, когда её называли „пустышкой“? Ты боишься, что народ узнал правду: она была беременна. А ты потерял наследника».

Король закончил свою речь, едва ли не посвятив мне памятник и название улицы. И скорбь его казалась такой глубокой, словно он ни о чем другом не мог думать.

Хотя, кто его знает. Он мечтал о законном наследнике, внуке. И сейчас вся эта речь была посвящена не принцессе, а тому, кого она могла родить.

Потом на балкон вышел он.

Мой муж.

Вальсар.

Он стоял, опустив глаза. Плечи ссутулены. Лицо — как выцветший портрет. Ни короны. Ни мантии. Только простая черная одежда. Черный бархат оттенял бледность лица.

А сам принц выглядел… сломленным.

Народ замер. Я затаила дыхание.

«Ну что, Вальсар? Теперь твоя очередь скорбеть обо мне!»

Он поднял голову. Посмотрел в толпу. В его глазах — боль. Паника.

И тут он заговорил. Голос дрожал. Не от горя. От страха.

— Для меня она была всем, — произнес принц, а голос его дрогнул. Он словно не мог справиться с болью, которая давила его с каждым словом. — Моей женой, моей принцессой…

Толпа зашумела. Кто-то: «Бедняжка…»

А я смотрела.

Он снова поднял на нас глаза, а в них я увидела слезы.

Ого! Ничего себе!

«Когда-то он смотрел на меня так же — в день нашей свадьбы. Глаза полны слёз, голос дрожит от обещаний. А потом… потом он позволил мне стать мебелью. Так что не надо мне твоих слёз, Вальсар. Я их уже пила. Они горькие».

Я почувствовала, как старый ожог на груди вдруг заныл — будто откликнулся на его боль.

«Не смей жалеть его, — приказала я себе. — Он не достоин даже твоего сочувствия».

Но пальцы сами сжали край фартука — там, где лежали монеты.

Мой бывший муж опёрся руками на балюстраду так, будто держится за последнюю опору в мире, который рушится. Пальцы побелели от напряжения. Плечи дрожали — не от слабости, а от чего-то глубже: от внутреннего разлома.

И тогда он заговорил.

Голос его больше не был лезвием. Он стал хриплым, надтреснутым, как у человека, который три ночи не спал, три дня не ел, три недели смотрел в пустоту, где раньше стояла она.

— Я… я не знал, что она носит под