– Да как так-то?! – расплакалась мачеха. – Вот уже пятнадцать зим без Мороза пережили! Ну выпало малость снежка, эка невидаль! Может, к завтрему и распогодится…

В самом деле, зимы в их краях были теплые. Не до того, чтобы, как в былые времена, по два урожая в год собирать, но и сугробов по окна не наметало. Так, припорошит маленько крыши, воду в мелких ручейках замкнет… Об том Епра и толковала.

Но голова оборвал ее:

– Молчи, жена. Вы, бабы, всякий раз свое гнете. Как будто я тут решаю…

Радынь покосился на колодец, а за ним повернули головы и все остальные. Изморозь выползла белою пеной, подобно молоку из горшка, и застыла. Ледяной коркой покрылись и сруб, и жердина, и вóрот, и навес, и ведро с коромыслом, брошенные напуганной Стужей. Нынче уже и не подобрать: примерзли намертво. Не распогодится…

– Что тянуть? – нахмурился Радынь. – Сами все знаете, не впервой. Девки, которые в невестах уже, подходи по одной.

Кому, как не голове, всех наперечет знать? В лукошке, накрытом дерюгой, лежало аккурат две дюжины щепочек – по числу девиц. И по одной, ясно, ждали Стужу с Наной.

– Ну? Что встали? Чему быть, того не миновать!

Что тогда началось!

– Моя еще первую кровь не уронила!

– А моя обручилась уже! Намедни благословение брали!

– А моя мала еще, что смотрите? Не пойдем мы!

Бабы наперебой доказывали, чем плохи их дочери, ругались, шипели! Дошло бы и до драки, да Радынь строго цыкал, унимая самых шумных.

– У нас двадцать четыре девки на выданье. У каждой свой жребий.

– А что, голова, своих-то дочерей небось сбережешь? – всех громче заголосила Параска, склочная баба. – Дай щепочки: не меченые ли?

– Что несешь, дура-баба?! – взвился голова. – Разве я кого когда обманул? Разве заботился о тех, кто под моей крышей живет, больше, чем о вас всех?!

– Знаю я, как ты о чернавке заботился! – уперла руки в боки Параска. – Так, что у той ажно брюхо на лоб полезло!

Крепко ли голова любил свою чернавку, того Стужа не ведала. Видно, все же крепко, раз дочь от приживалки воспитывал как законную и лишним куском не попрекал. Но поносить покойную матушку Стужа никому не дозволяла, а сплетнице Параске и подавно. Девке в лицо краска бросилась. Редко когда подавала она голос, тем паче в толпе, но тут не смолчала:

– Ты, Параска, мамку мою лишний раз не поминай. А то, не ровён час, выглянет из Тени да тебя в гости позовет!

– Вы поглядите! Нашлась краса ненаглядная! – с готовностью ощетинилась Параска. – Не тебе за мамку вступаться, коли ты сама ее в Тень и отправила!

Стужа как дышать забыла. В самом деле, права Параска, хоть и дурная она баба. Матушка померла родами, и ничьей боле в том вины, окромя Стужиной, нету… Оттого, наверное, все, что делалось дальше, прошло будто бы и не с нею вовсе. Не ей Параска крикнула:

– А коли первая ответ держишь, так и жребий тяни первая!

Параске-то что? У нее своих четверо сыновей, им жребий не тянуть, Мороза не веселить. А вот прочие бабы, кто дочерей защищал, поддержали:

– В самом деле!

– Пусть тянет!

– Поглядим, так ли Радынь за нас радеет, как говорит! Что, Радынь, как до дела, так в кусты?

Голова же нашел взглядом старшую дочь и покачал косматой головой.

– Язык за зубами держала бы… – процедил он, а после громко приказал: – Стужа! Подь сюды!

Девка подчинилась. В голове у нее звенело, да не от страха, а от обиды: в самое больное Параска ударила! Спроси кто опосля, Стужа и не вспомнила бы, как двинулась к очагу, как подбежала к ней Нанушка:

– Сестрица!

– Ты не лезла бы покамест… – с трудом разомкнула губы Стужа. – Пусть хоть половину щепочек выберут… Авось пронесет…

Но Нана сжала сестрину ладонь и сказала:

– Я с тобой пойду. Пусть не думают, что батюшка нас выделяет.

«Это он меня не выделяет, – могла бы сказать Стужа. – Я что? Чернавкина дочь, дитя беззаконное. Ты – другое дело».

Могла бы, да не сказала. Быть может, оттого, что только Нанушка и утешала ее, горемычную, когда мальчишки в реку скидывали, дразня Студеницею. Оттого, что с сестрою вместе будто бы и не страшны ни жребий, ни Мороз, ни молва людская.

Они шагнули к камню вместе, а голова, стиснув зубы, протянул дочерям лукошко. Стужа вытянула жребий первая – щепочка вышла светлая, гладкая. Удача! Следом, улыбнувшись сестрице, запустила руку под дерюжку Нанушка. Вытянула и, не глядя, подняла вверх. Щепка была обгоревшая.

* * *

К обеду Сизый лес изрыгнул тучу. Была она низкая, темная, с раздутыми боками. Придавила Смородину тяжелым брюхом: вот-вот расплющит! Стужа глядела на нее из оконца, спрятавшись на полатях. Еще утром собирались закликать Мороз да кланяться, благодаря за милость, а нынче в избах жарко топили печи. Поленца в устье[5] переругивались, как те бабы на жеребьевке: здесь холоду не рады, пусть убирается восвояси, в заледенелую чащу. Стуже отчего-то жаль было Мороза. Покуда сидел в лесу, деревенские и угощение ему стряпали, и заклички пели, и праздник готовили. А как в самом деле показался – ну бранить! Но не потому девка шмыгала носом и утирала горючие слезы. Не потому прижимала к груди рукавички, сестрою подаренные, расшитые алыми бусинами. Те рукавички Стужа не то что носить – показать кому-то боялась: отнимут, забавляясь, веселые девки, закинут на высокую ветку парни. Поди потом достань! Это Нанушка, умница да красавица, всем мила. А у Стужи, окромя сестры, в целом свете никого не было.

За стеной буянил Людота. Как смириться, что милую отдадут грозному духу? Как позволить? Сестрин жених сбросил что-то на пол – бухнуло, зазвенело, покатилось.

– Как можно, голова?! Неужто родную дочь?..

Отец отвечал тихо, его слов Стужа не слыхала, но и без того знала, что тот скажет. Что супротив силы невиданной ни Людота, ни Радынь, ни