Даха Тараторина
Стужа
© Даха Тараторина, 2025
© ООО «Клевер-Медиа-Групп», 2026
Глава 1
Предзимье
Травушка принарядилась инеем, ровно заневестившаяся девка в праздничный убор. Выглянет дневное светило, согреет землю-матушку – и заплачет осока горючими слезами, стыдливо скрючится, пряча нагое тело, а там и вовсе сгниет. Стужа жалела ее – не потоптать бы! – и шла осторожно, берегла хрупкую красоту. Потому поршеньки[1] ступали по тропке ровно, один пред другим, и глядела девица на них только, а не по сторонам. За то и поплатилась: самую малость до колодца оставалось, когда путь преградил мóлодец. Да какой! Высок, статен, кудри златые, речи дерзкие! Одна беда, что не по ее, не по Стужину честь эдакий жених.
– Что ворон считаешь, Студеница? – засмеялся он, небрежно отталкивая девку с тропки. – Доброму человеку пройти не даешь.
Стужа пошатнулась, тихонько хрустнула под кожаными поршнями заиндевевшая трава.
– Добрый сам бы с дороги отошел, – процедила она.
– Чего говоришь?
А что ей еще сказать, девке непутевой? Чтоб Студеницей не обзывал? А кто она, коли не Студеница? На свет появилась едва ли не холодной, да мать отмолила, сама заместо дочери в Тень ушла. Чтоб не дразнился? Так все дразнят, от мала до велика! Уродилась девка таковой, что лучше бы вовсе не рождалась: хворобной, бледной, слабой. От самого малого сквозняка норовила околеть, а как в лета вошла, так и вовсе хоть плачь. У иных девиц коса в руку толщиной, щеки румяны, очи ясны. А Стужа что? Мышь полевая: три мшистых волоса в четыре ряда, глаза серы, уста что две тонкие ниточки.
– Ничего…
Стужа поправила коромысло на плече и двинулась дальше. Да не тут-то было! Молодец обогнал ее, оперся локтем о колодезный навес.
– Что, по воду?
Стужа не ответила. И без того ясно, что не по грибы, а коли нет, так и объяснять без толку.
– Баньку небось топите?
– Ну топим.
Вот же пошутил Старший Щур[2], награждая семью эдаким сыном! Красив Людота ровно княжич, а глуп как полено. Баньку перед закликанием Мороза в каждом дворе топят. Как иначе-то?
– А опосля к праздничку готовиться станете? Батюшка избу угольком окурил? Матушка тесто на пироги поставила?
Могла Стужа сказать, мол, кому матушка, а кому и мачеха, но чего ради? Людоте до того и дела нет, к другому ведь разговор ведет.
– Ты, коли спросить хочешь, когда Нана без присмотру останется, так и спрашивай. А то ходишь вокруг да около, работать мешаешь.
Стужа зло нацепила ведро на крюк и скинула в колодец. Вóрот[3] скрипнул, закрутился… Но заместо плеска раздался такой гул, что уши заложило. Девка перегнулась через сруб поглядеть. Первые заморозки едва опустились на деревню – быть не может, чтобы вода заледенела.
Не видать! Только смоляной зев колодца холодом дышит. Людота, хохоча, пихнул девку в спину, подсек у колен… Так бы и свалилась в черноту! Да удержал, не дал упасть.
– Пусти, остолоп! Вконец ополоумел?!
– Что, испугалась? – Молодец знай зубоскалил. – А ну как я тебя на руки подыму да в колодец кину! Тогда, небось, посговорчивее станешь.
– А ну как я тогда батюшке доложу, кто к сестрице ходит, покуда родичей дома нет? – в тон ему ответила Стужа.
Она замахнулась, да только для виду. Что девка эдакому богатырю сделает? Оно и мачехе с отцом жаловаться толку нет: сестрице попеняют, а Людоте что об стену горох.
Подле колодца стояла длинная жердина: мало ли кто ведро обронит? Стужа опустила ее вниз – пробить ледяную корку. Ударила раз, второй… Дудки!
– Каши мало ела! Дай. – Людота взялся за дело сам, а между тем продолжил: – Сестрице передай вот что. Как соберемся Мороз закликать, пусть в избу воротится. Дескать, венец[4] не тот надела или еще что. А уж я… Эка дрянь! Вот же…
Жердь слепо тыкалась в колодец там и сям, но водицы добыть не умела. Людоте быстро наскучило это занятие.
– Да ну его! В реке наберешь вон.
– До реки идти три версты.
– Ничего, ног не сотрешь.
Удалец отмахнулся от бесполезной палки и поспешил натянуть рукавицы на занемевшие руки. Стужа поджала губы и схватилась за жердь. Сразу стало ясно, отчего сестрин жених так быстро бросил затею: жердь оказалась холодна, что ледышка. Стужа вынула ее из колодца и…
– Щур, протри мне глаза!
До середины шест покрывал толстый слой пушистого инея. Словно живой, он карабкался вверх, тянулся к теплу. Девка охнула и налегла на ворот – вернуть ведро. Тот крутился легко и славно, и вот отчего: от веревки остался один обрывок. И размахрившийся край тоже обледенел.
– Вот тебе и позакликали Мороз… – пролепетала девка.
А Людота изменился в лице и поспешил оттащить ее от колодца подальше:
– К батюшке беги. Скажи, пришел срок греть Морозу постель.
* * *
Батюшка сидел ни жив ни мертв. Давненько не случалось беды в деревеньке, что звалась Смородиной. Так давненько, что голова надеялся боле не вспоминать страшный обряд на своем веку. Однако же Мороз снова ступил за пределы Сизого леса. Потому столпилась у большого очага мало не вся деревня. Старики перешептывались, гадая, на кого падет жребий в этот раз и насытится ли Мороз. Молодые, кто застал предыдущую жертву, жались друг к дружке: не приведи боги получить страшную метку! Матери причитали да норовили отправить дочерей по домам, отцы же стояли хмурые, вперив взгляды в землю, холодеющую от часа к часу. Прячься ли, нет, а жребий придется тянуть всем. Иначе до весны Смородине не дожить.
Большой огонь возжигали в святом месте – на самом краю деревни, у камня, некогда заложенного Богатырем Без Имени. Камень тот, по преданию, разграничивал деревню и Сизый лес. Но нет такой границы, что не сумело бы преступить зло. Потому случалось и такое, что Мороз пробирался в Смородину, душил в ледяных объятиях скот, сковывал реку и родники. А ежели кто чаял сбежать от недоли, то находили его подле этого самого камня насквозь промерзшего.
– Вот что, добрые люди, – нехотя проскрипел голова, – всего меньше мне хочется говорить то, что вы и без меня знаете. Готовились мы с вами к празднику, а вышло так, что надобно для кого-то из нас снаряжать сани в Тень.
Стужина мачеха, жена головы, прижимала
