Именно в эту секунду что-то в ней окончательно щёлкнуло.

Ника — с её фирмой, кофе, джинсами, острым языком — не исчезла. Но держаться за это имя внутри стало бессмысленно. Ника осталась там, где пахло хлоркой и дешёвым автоматным кофе. Здесь, перед этим красавчиком с гнильцой, перед свекровью с глазами удава, перед домом, полным тяжёлой старой злобы, ей нужно было другое имя.

Элеонора.

Хорошо.

Пусть будет Элеонора.

Но не та, которую они привыкли ломать.

Она смотрела на Генри и уже не переводила про себя каждую фразу на язык «как бы ответила Ника». Ответ был её собственный. Новый. И в то же время знакомый до злости.

— Знаешь, что самое забавное? — сказала она тихо. — Я смотрю на тебя и понимаю, что мне опять достался красивый мужчина без позвоночника. Это, должно быть, проклятие рода.

Он не понял половины слов, но уловил тон.

— Что ты сказала?

— Что ты очень стараешься выглядеть страшным. Правда. Почти убедительно. Если не замечать, как ты сначала смотришь на мать, прежде чем подумать.

Удар пришёл бы мгновенно, не успей Марта ахнуть.

Генри вскинул руку.

Элеонора поднялась раньше, чем сама успела испугаться. Боль полоснула по ноге, но она всё-таки встала, опираясь на палку, и посмотрела ему в лицо так близко, что он, похоже, не ожидал.

— Только попробуй, — сказала она почти шёпотом. — И я сделаю всё, чтобы в этом доме знали: хозяин бьёт больную жену не от силы, а от того, что мать не научила его держать себя в руках.

Его рука замерла в воздухе.

На лице впервые за всё время мелькнуло не высокомерие, а нечто похожее на растерянность.

Элеонора увидела это — и внутренне усмехнулась.

Прекрасно. Значит, не такой уж он и смелый, когда добыча смотрит в ответ.

Генри медленно опустил руку.

— Ты… не в себе.

— Да ладно? А я-то думала, прозрела.

Он стоял ещё секунду, тяжело дыша, потом резко отвернулся.

— Мать права. У тебя жар и бред.

— Конечно. Всё, что вам неудобно, у женщин сразу жар и бред. Скажи, а если я завтра начну читать договоры вслух, вы позовёте священника или врача?

Он обернулся.

— Какие договоры?

Элеонора молчала.

Пауза была короткой, но плотной. И этого хватило.

Генри резко шагнул к саквояжу.

Марта пискнула.

Элеонора, сама не ожидая от себя такой злости, ударила палкой по крышке раньше, чем он успел коснуться ручки.

Звук вышел звонкий.

Он остановился.

— Не смей, — сказала она.

Очень тихо.

И, наверное, впервые по-настоящему серьёзно.

Лицо Генри изменилось. Он уже не выглядел ни красавчиком, ни хозяином, ни грозным мужем. Только человеком, который внезапно понял, что добыча вооружилась.

— Ты рылась в вещах, — процедил он.

— В своих вещах, — уточнила Элеонора. — Трудно поверить, знаю.

— Ты нашла что-то?

— Нашла здравый смысл. Теперь учусь с ним жить.

Он смотрел на неё долго. Потом вдруг улыбнулся.

Плохо. Нехорошо.

— Осторожнее, Элеонора. Ты думаешь, раз очнулась и начала бросаться словами, всё переменилось? Нет. Ты всё ещё в этом доме. Всё ещё моя жена. Всё ещё зависишь от нас.

Вот. Суть.

Ей даже легче стало.

— А теперь, — сказала она спокойно, — послушай меня ты. Я вижу тебя насквозь. Ты не хозяин. Ты мальчик при своей матери, которому дали красивый подбородок и разрешили играть в мужскую власть. И если думаешь, что этого достаточно, чтобы я снова тебя испугалась — плохие новости. Мне уже попадался такой типаж. Он тоже был уверен, что женщина останется рядом, если у него хорошее лицо и дрянной характер.

Он побледнел. Потом покраснел.

— Ты забываешь, с кем говоришь.

— Нет. Это ты всё время забываешь, с кем.

Элеонора кивнула на дверь.

— А теперь уходи. Или позови мать. Мне уже даже интересно, кого из вас двоих я презираю больше.

Он стоял ещё секунду, будто сам не верил, что его выставляют из комнаты.

Потом развернулся и вышел.

Дверь захлопнулась так, что задрожал крючок на стене.

Марта обмякла прямо на месте.

— Господи… господи… господи…

— Не надо так часто, — сказала Элеонора, медленно опускаясь обратно на кушетку. — А то он подумает, что ты молишься за него. Не стоит. Это неблагодарная инвестиция.

Марта уставилась на неё круглыми глазами, а потом вдруг прыснула. Сразу испугалась собственного смеха и закрыла рот обеими ладонями.

Элеонора посмотрела на неё и почувствовала почти тёплое удовлетворение.

Страх можно не только ломать. Иногда его достаточно чуть-чуть высмеять.

— Так, — сказала она, переводя дыхание. — У нас мало времени. После такого разговора либо придёт Августа, либо они решат подождать до ночи и сделать что-нибудь особенно умное. Что, кстати, вряд ли у них получится. Поэтому — работа.

Она отдала Марте список.

Хлеб. Сыр. Яблоки. Холодное мясо. Маленький нож, если найдётся. Бутылку воды. Платок. И — если можно — старые брюки и куртку кого-нибудь из работников, не слишком вонючие и не слишком великие.

Марта кивала так быстро, будто от этого зависела не только её судьба, но и спасение империи.

— А обувь? — спросила она.

Элеонора посмотрела на свои ботинки и поморщилась.

— Да. Мужские сапоги, если есть.