Это могли быть десятилетия до моей коронации, когда меня снова приветствовали бы в Весне на Мирных Переговорах. Тем временем другие наследники и наследницы могли бы присоединиться к заключительным встречам Переговоров, чтобы расти с проблесками своего будущего. Я была бы исключена из этого права.

Мать поехала бы сюда одна. Я не смогла бы увидеть Элиота.

Я схватилась за его воротник, коснулась его татуировки на шее.

— Тогда ты должен приехать ко мне.

— Как? — спросил он, прижимая свои руки к моим. — Это невозможно. Никто не может путешествовать между Сезонами без разрешения Короны.

— Я говорила с Матерью. Мы пригласим Весну в Осень, когда придет время, сколько бы на это ни ушло. Я не жалею о том, что сделала, но чтобы добиться гуманной революции, необходимо задобрить этот двор. Я буду осыпать ваших монархов лестью, взывать к их беззаботной натуре и убеждать их взять с собой своих лучших художников. Ради верности и возможности увидеть, как Осень пресмыкается, они не откажутся приехать, как и увидеть выступление Поэта снова, или похвастаться своим прославленным лютнистом, если представится возможность.

Глаза Элиота смягчились.

— Ты веришь в это, правда?

— Я добьюсь этого, — поклялась я, чувствуя, как щиплет глаза. — Мы обязательно увидимся снова.

— Ты одета как лесная нимфа, но звучишь как королевская особа.

— Нет. — Балансируя на цыпочках, я коснулась его губ своими. — Я звучу как твой друг.

— Это прежде всего, — прошептал он, улыбаясь и целуя меня в ответ.

Наши лбы столкнулись. Пока мои слезы высыхали, я выдохнула, выпуская часть себя на ветер, чтобы она осталась здесь, с ним.

38

Бриар

Гуляния начались. Тысячи людей из замка, нижнего города и окрестных деревень хлынули на холмы, переполненные энергией.

Я гадала, сбегал ли Поэт в детстве из леса на этот карнавал. Возможно. Может, мы даже сталкивались с ним в толпе, не зная друг друга.

Гирлянды из лент развевались на ветру. Фонари и факелы хлопали на ветру горячим оранжевым светом. Небольшие фонтаны переполнялись вином и нектаром.

Почти обнаженные воздушные гимнасты летали над сценами. Акробаты замирали в немыслимых позах, служа опорой для своих партнеров, которые кувыркались у них на плечах.

Рассказчики декламировали томные истории изнутри шатров. Рыцари сражались с обнаженными торсами на потеху зевакам. Кукловод управлял своими марионетками, кружа их в соблазнительном вальсе.

Торговцы продавали украшенные бисером веера и расшитые пайетками маски. Цветочники торговали съедобными соцветиями, которые были не просто вкусными.

Музыканты бренчали, перебирали струны, били по барабанам и дули в свои инструменты. Я вытягивала шею, пытаясь увидеть Элиота, но безуспешно. Вероятно, он был на другом холме.

Эта пышная атмосфера могла бы показаться сценой из мрачной красивой сказки, если бы не жуткие вещи, творившиеся в другой части карнавала. Неподалеку свиньи гоняли мальчишку по загону. Он визжал, словно они были чудовищами — возможно, потому что именно их он в них и видел.

В другом кругу две коренастые женщины с чертами лица, похожими на Нику, расцарапывали друг друга, а гуляки восторженно вопили.

Сгорбившись в колодках, старик выглядел озадаченным происходящим вокруг, пока служители крутили рукояти, готовясь запустить в него яйцами. Эти сцены делали мое собственное унижение незначительным. Толпа расступалась, когда я проходила мимо. Одни смотрели на меня с сочувствием, потому что я все еще была королевской особой. Другие вели себя более жестоко, осыпая меня неодобрительными взглядами.

И он. В сопровождении стражника Поэт появился с противоположной стороны толпы. К моему удивлению, ссадины на его лице поблекли — вероятно, не без помощи Джинни. Однако синяк, рваные раны на шее и разрез на лбу остались, а багровые линии уже подсохли.

Все же эти отметины не оскорбляли Поэта так сильно, как другие детали. Он поднял глаза к небу и надулся. И я поняла почему. Они нарядили его в традиционный шутовской костюм, включая темные гетры до колен, чулки и пеструю куртку. На вырезе и запястьях висели лоскуты, а его колпак с бубенцами звенел при каждом шаге.

Лишь две детали выдавали его истинные предпочтения. Одна черная слеза свисала из-под левого глаза, а ногти отливали чернотой.

Весна нашла способ публично нас высмеять. Базил и Фатима изменили правила в угоду себе, назначив не одного, а нескольких Праздничных Дураков. Как это по-королевски с их стороны.

Поэт встретился со мной взглядом и подмигнул. Я выдавила из себя улыбку.

Король и королева произнесли вступительную речь и вскинули руки.

— Пусть гуляния начнутся!

Затрубили рога, и толпа разразилась криками. С этого момента мы с Поэтом принадлежали карнавалу, любому посетителю, который был в настроении командовать или издеваться над нами. Поскольку мы были в опале, в основном происходило второе.

Это продолжалось и продолжалось. Люди останавливались и приказывали нам принести выпивку или показать фокусы. Они завязали глаза ему и мне, а затем заставили охотиться друг за другом, пока толпа сбивала нас с толку — или, по крайней мере, меня. Поэт же находил меня гораздо быстрее, чем хотелось бы толпе.

Они привязали мою правую ногу к его левой, заставляя нас ходить как одно целое в течение часа. Я была не такой грациозной, как шут.

Он рычал на любого, кто пытался приблизиться ко мне, и его свирепое выражение заставляло многих зевак отступать. Хотя не всех. Одна графиня потребовала, чтобы я танцевала на низко натянутом канате, уворачиваясь от посоха, который она вручила Поэту, ожидая, что он будет тыкать им в меня. Когда он проигнорировал палку, знатная дама сама ткнула меня в бок.

Я покачнулась и упала с каната.

Поэт подхватил меня, а затем вырвал посох из рук графини. Его мертвая хватка намекала на то, что он мог бы подсечь ее ноги и отправить женщину приземлиться на задницу. Вместо этого он вращал жезл из руки в руку, крутил его вокруг плеч и вертел вокруг шеи, и все это в головокружительном вихре, который мог стать смертельным в любую минуту, если бы он использовал посох как оружие.

С гадючьей быстротой Поэт метнул предмет обратно в графиню. Инстинктивно испуганная женщина отпрянула назад, едва успев поймать его.

— Осторожнее, милая, — предостерег шут, его голос был низким и смертоносным. — Держи свою трость