С этими словами я бросаюсь следом за Сильвейн и гонцом.

— Как тебя зовут? — спрашиваю я его, он не сбавляет шага, пока мы идём в садовый двор, где нас ждут наши драконы.

— Я Амир Сур, — он указывает на своего золотого дракона, который чуть крупнее Сераксэс. — А это Залина. Она быстрая, так что постарайтесь не отстать.

Сераксэс фыркает, будто ей бросили вызов, и она готова оставить нас всех в пыли.

Не уступая ему в скорости, мы с Сильвейн взбираемся на своих драконов, и все вместе взмываем в небо. Мы летим прямиком к пустынным пустошам. Надежда обжигает мне лёгкие.

— Я иду, Шэй, — шепчу я. — Просто держись. Я иду.

ЭРИС

Я никогда не думала, что снова окажусь здесь. Гидра ничуть не изменилась с того немногого, что мне дозволялось видеть. Меня сопроводили из трюма корабля в темницу под дворцом. Здесь не сыро и не кишит канализационной грязью, как в других подземельях Шести Королевств. Меня заперли в комнате с кроватью и отдельной ванной, но дверь наглухо закрыта на засов, а единственное окно — большое круглое, с видом на подводную часть Гидры. Я прижимаю ладонь к холодному стеклу. Мой народ свободно плавает вокруг подводного города, даже не удостаивая меня взглядом.

Хоть я и едина с морем, знаю, что моя мать намеренно поместила меня именно сюда. Я успела привязаться к солнцу и миру над водой. Это одна из её многочисленных мелких жестокостей, которыми она держит меня в узде.

Еду приносят дважды в день, но к своему первому приёму пищи этим утром я почти не притронулась. Аппетита нет. Когда тело ноет, а сердце разбито, с девушкой такое случается.

Засовы на двери моей камеры отодвигаются, и через несколько секунд круглая дверь распахивается. Я резко оборачиваюсь. Никому не позволено меня навещать. Тревога пронзает при мысли, что это стража матери. Но я успокаиваюсь, когда вижу в дверном проёме Талию.

— Давно не виделись, Талия, — приветствую свою старшую сестру.

— Бывало, ты выглядела и получше, Эрис, — парирует она.

В её тоне нет враждебности, только поддразнивание, и от этого мне становится легче дышать. Из всех моих сестёр мы с Талией когда-то были ближе всех. Я чувствовала вину, когда ушла. Я знала, что она не поймёт и, вероятно, не простит мне того, что я её бросила. Но в тот момент всё сводилось к выживанию. Так почему же сейчас у меня в груди поднимается сожаление?

— Бывало, я и чувствовала себя лучше, — я встаю, морщась от движения.

Она хмурится.

— Мне сказали обработать несколько порезов, которые ты получила по дороге домой.

В два шага она оказывается рядом, хватает меня за руку и поднимает рукав. Она замирает, когда видит синяки.

— Что случилось?

— Случилась стража матери, — стону я. — Я пыталась сбежать. За это меня наказали.

— О чём ты говоришь?

— Что именно тебе непонятно, Талия? — шиплю я, раздражение во мне зашкаливает. Я пыталась затолкать случившееся подальше в угол сознания, не думать об этом.

— Я хочу, чтобы ты сказала мне правду, — рычит она в ответ. — Что они с тобой сделали?

— Били меня, — я выдёргиваю руку из её хватки. — И, если я правильно помню, ещё успели пару раз пнуть.

В её взгляде читается недоумение.

— Мать позволила им причинить тебе боль?

— Это она отдала приказ, — рассказываю я.

Когда они затащили меня на их корабль, скрывавшийся у западного побережья Троновии, я оказала достойное сопротивление. Я не шла добровольно, и любой, кто пытался меня поднять, получал в ответ мои кулаки. В конце концов они поумнели, связали мне запястья и лодыжки и понесли, как ковёр, перекинутый через чьё-то плечо. Когда мы поднялись на борт, меня швырнули в камеру и окружили трое стражников. Моя мать стояла снаружи, вскинув подбородок.

— Из-за тебя у нас одни только неприятности, — объявила она певучим голосом. — Ты не оставила мне выбора, кроме как наказать тебя.

Мать кивнула стражникам, и потом я чувствовала только боль.

Я не могла отбиваться. Я всё ещё была связана. Каждый раз, когда пыталась воспользоваться магией, мать гасила её одним взмахом руки. Несмотря на мои крики и стоны всякий раз, когда кулаки и сапоги врезались в мои руки, спину и ноги, никто с верхней палубы даже не пришёл проверить, что происходит. Мой отец и моя старшая сестра, если и слышали, оставили меня на милость матери. Казалось, прошла целая маленькая вечность, прежде чем она щёлкнула пальцами, и её солдаты остановились.

— Больше не испытывай меня, Эрис, — мать не была встревожена моим состоянием. Напротив, казалось, ей доставляет удовольствие видеть, как я сжалась на холодном полу, а по лицу текут слёзы. — В следующий раз будет гораздо хуже.

С её последним предупреждением они поднялись по ступеням, и до самого возвращения в Гидру ко мне больше никто не пришёл.

Талия бледнеет и опускается на мой матрас, обхватив живот.

— Не могу поверить, что она приказала им напасть на тебя.

Её глаза сужаются, резко поднимаясь на меня.

— Покажи мне синяки.

— Для этого мне пришлось бы раздеться перед тобой донага, чтобы…

— Покажи, — умоляет она.

Я снимаю с себя всю одежду, оставляя только бралетт и трусики, и она замирает. Я вся покрыта синяками. Некоторые уже начинают желтеть, но большинство всё ещё тёмные и яростные после той беспощадной расправы.

— Удивительно, что они не сломали тебе кости, — хрипло говорит она.

— Они умелые солдаты, — тяну я. — Если бы целью было сломать мне кости, они бы это сделали. Полагаю, так мать проявляет милосердие.

Талия тянет ко мне руку, молча прося разрешения прикоснуться.

— Я могу тебя исцелить.

Часть меня хочет позволить ей. Стереть все синяки, пятнающие мою кожу, и избавить меня от ломоты и боли. Но я знаю, что она здесь только потому, что её прислала мать. Я не могу предстать перед судом избитой и в синяках — даже если это полный фарс. Если она хочет выставить меня перед своим двором и умиротворить семью Криуса, я не стану ей подыгрывать. Они увидят, что её солдаты со мной сделали.

— Пожалуйста, — молит Талия. В её голубых глазах стоит страх.

И тут до меня доходит.

— Она тебе угрожала? — спрашиваю я, и она вздрагивает.

— Нет, — сестра натянуто улыбается. — Я просто не хочу видеть, как ты страдаешь.

— Если я откажусь от исцеления, что она сделает с тобой?

Её глаза расширяются, но она продолжает этот фарс.

— Что ты такое говоришь?