- Именно! - Бабушка берет чашку чая. - Бабушка Пети моя давняя подруга. И он сам иногда у меня бывает. Ну и Катеньку привозил. А потом…

Я не слушаю, смотрю в никуда.

«Катя, - думаю я. - Катя, которая ткнула меня в него еще там. Катя, которая привела его в студию. Катя, которая считала до одного. Катя, которая общается с черепашьей бабушкой. Катя, которую я буду убивать медленно и с удовольствием».

- Нина Аркадьевна…, - голос Макса выводит меня из ступора.

Он назвал ее по имени-отчеству? Ой-ей, кажется сейчас будет буря...

- Это было правильное решение! - отрезает бабушка.

- Манипуляция!

- И это тоже, - соглашается она. - Максим. - Она смотрит на него прямо. - Я семьдесят восемь лет на свете. Я видела, как твой дед строил стены вокруг себя. Я пятнадцать лет ломала их по кирпичу. У меня уже нет пятнадцати лет. Я просто ускорила процесс.

Тишина. Макс смотрит на бабушку. Я смотрю на Макса. На то, как он держит чашку - двумя руками, как тогда на кухне, когда искал за что держаться. На линию челюсти - сжатую, но не закрытую. Он злится. Это видно. Но под злостью - что-то еще.

- Ты могла просто поговорить со мной, - говорит он наконец.

- Ты бы кивнул и ушел, - говорит бабушка. - Ты всегда так делаешь.

Он не отрицает.

- Акции, - говорит он. - Условие в завещании.

- Настоящее, - говорит бабушка. - Если не женишься - отойдут фонду. Но срок «до моей смерти» - может быть очень нескоро. Тьфу-тьфу-тьфу.

- До ста пятидесяти лет, - говорю я.

- Именно, - говорит бабушка.

Макс смотрит на нее еще секунду. Потом переводит взгляд на меня.

- Ты знала?

- Черепахи столько живут, - развожу руками.

Он кивает. Медленно.

- Бабуля, - говорит он.

- Что.

- Мы поговорим об этом. Но не сегодня.

- Хорошо, - говорит она. Без возражений. Она получила что хотела - и знает это.

Берет кусок пирога. Ест.

- Хорошо испекла, - говорит она мне. - Тесто правильное. Не пересушила.

- Спасибо, - говорю я.

- Корицы можно было чуть больше.

- Нина Аркадьевна.

- Что.

- А как же «вы ему не пара?».

Она щурится.

- Надо же было проверить стрессоустойчивость.

Я открываю рот. А потом просто закрываю. Ну что тут скажешь? Бабушка уезжает в половину десятого. В прихожей, надевая пальто, говорит Максу:

- Не злись долго. Это неэффективно.

- Я знаю, - говорит он.

Дверь закрывается. Мы стоим в прихожей. Молча. Потом Макс говорит:

- Она здорова.

- Да.

- Она все это придумала.

- Да.

- И Катя ей помогала.

- Судя по всему - да.

Я отступаю к стене, облокачиваюсь на нее. Иначе я сяду просто на пол.

- Получается, что договор теперь бессрочный?

- Можем расторгнуть, - пожимает плечами. – Время чтобы жениться у меня теперь несколько десятков лет.

- То есть я могу уйти?

- Можешь.

Я опускаю взгляд в пол. Вот так. Просто «можешь»? И все?

- Но я не хочу, - голос тихий, ровный, - Не хочу, чтобы ты уходила.

Глава 17. Все настоящее

На следующий день после работы я еду к Кате. Она открывает дверь в пижаме. Ну а что - по пятницам она работает из дома. А на зум можно быстро рубашку натянуть. Смотрит на меня. На мою сумку. На мое лицо. Вздыхает.

- Проходи, что уж. Чай или кофе?

- Чай.

- Ромашковый?

- Катя.

- Что.

- Ты знаешь его бабушку.

Моргает.

- Вообще не уверена, что ромашковый у меня есть, - выдает задумчиво.

Мы сидим на ее кухне. У Кати кухня маленькая, теплая, с желтыми шторами и магнитами на холодильнике - половина как у меня, из наших общих поездок в отпуск. Катя макает пакетик в чашку с равномерностью метронома. Вверх – вниз, вверх-вниз.

- Ты меня гипнотизируешь? – хмыкаю.

- Ты злишься…, - отвечает невпопад.

- Нет.

- Соня.

- Не на тебя, - вздыхаю. - Или на тебя, но это не главное.

- А что главное?

Я смотрю в чай.

- Оно теперь все настоящее, - говорю я. - Все стало настоящим. Он целовался со мной - не для бабушки, просто так. Он передвигает мои горшки. Он покупает мне чай. Он…, - я останавливаюсь.

- Что?

- Он смотрит на меня, когда я вхожу в комнату. Сам сказал. Что когда я вхожу он просто смотрит и перестает думать о том, что делал.

Катя молчит.

- И что с этим делать? - спрашиваю я. - У нас договор. Живем вместе, потом развод. Я подписала. Он подписал. Все было понятно.

- А теперь непонятно?

- Теперь - не знаю.

- Что ты не знаешь?

- Хочу ли я развода, - говорю я тихо.

В кухне тихо. Желтые шторы. Чай с мятой. Наши магниты на холодильнике.

- Соня, - говорит Катя.

- Что.

- Когда ты последний раз просыпалась и улыбалась - раньше, чем проснулась окончательно?

Я смотрю на нее. Думаю. Утро. Голубая комната. Его рука у меня на талии. Серый свет в окне. Коровы на пижаме. Тепло - живое, равномерное.

- В голубой комнате, - говорю я. - У бабушки. Когда мы... когда я проснулась, и он уже не спал, но мы оба делали вид, что спим.

- Ну вот, - говорит Катя.

Я смотрю на нее.

- Это не аргумент.

- Это лучший аргумент.

- Катя. Это может быть просто... химия. Совместный быт. Гормоны.

- Соня.

- Что.

- Ты боишься. Не его. Себя. Что это настоящее… и что ты этого хочешь… и что он тоже этого хочет. И что… придется перестать притворяться, что это ненастоящее.

Я смотрю в кружку.

- Очень страшно, - шепчу.

- Знаю.

- А вдруг это пройдет?

- А вдруг нет.

- Катя.

- Соня.

- Ты мне не помогаешь!

- А никто не поможет, - качает головой. - Но я могу произнести вслух то, что ты уже знаешь.

Я сижу. За окном - обычная пятница. Люди идут куда-то. Машины. Голубь на карнизе делает вид, что его тут нет.

- Он не звонит, - говорю я. -