Но именно четвертая фотография заставила его затаить дыхание и раз и навсегда разрушила теорию черных оперативников. Хотя она была черно-белой и очень зернистой по сравнению с современными методами фотографирования, изображение было достаточно четким. Это была береговая линия, которую Бэнкс не смог идентифицировать, но снятая с такой высоты, что сомнений быть не могло, особенно после беглого просмотра остальных фотографий в его руках, на которых было еще больше снимков, сделанных с большой высоты. Тарелка совершила полет. Более того, она вышла на орбиту.

Он перевернул последнюю фотографию. На ней черными чернилами была нарисована свастика и указана дата. Она совпадала с датой, обведенной красным на настенном календаре Оберста: 4 января 1942 года.

* * *

Теперь, когда он увидел пилотов, стоящих в пентаграммах, Бэнкс понял, что должен закончить дневник Карнакки. Он был слишком важен, чтобы его игнорировать, и мог оказаться тем самым ключом, который необходим для понимания всего происходящего. Он вернулся к плите и к журналу, пытаясь подавить растущее недовольство в своем нутре.

Он снова взялся за то, на чем остановился.

* * *

Теперь, когда темнота рассеялась и я больше не чувствовал никакого присутствия, каждая часть меня хотела выйти из круга и направиться вверх, в более теплый воздух и туда, где меня ждал бы большой стакан хорошего виски. Но я знал мысли Черчилля. Он хотел бы узнать больше о природе этой новой вещи, которую я нашел, и о том, как ее можно использовать в свою пользу. А для этого мне придется снова встретиться с этой штукой.

Я замер и раскурил свежую трубку. Вкус табака напомнил мне, что я не заблудился в темноте, что я здесь по собственной воле. Я был здесь, чтобы учиться.

Сизый дым поплыл по коридорам судна. Мои клапаны освещали достаточно коридоров впереди и позади меня, чтобы показать, что от стены темноты не осталось и следа. Я, конечно, знал, что это существо не просто ушло, ибо, по моему опыту, как только сущность Внешней Тьмы прибывает на этот план, она оседает и не спешит уходить.

Я убедился в своей правоте несколько минут спустя, когда тьма снова собралась в носовом коридоре. Словно осознавая мое присутствие, она ползла гораздо медленнее, чем раньше. И так как она знала обо мне, то и я знал о ней. На этот раз оно было менее угрожающим, поскольку я знал, что оно здесь.

Как и прежде, чернота собиралась по краям моих защитных кругов, проверяя границы клапанов; сначала желтый, потом зеленый вспыхивали и гасли, вспыхивали и гасли. Снова холод просочился в мои нижние конечности, и влажный воздух омыл меня.

Я знал, что будет дальше. На этот раз, когда тьма направила свой темный зонд в мой разум, я ухватился за него и проследил за ним до самого источника - трюк с ментальной проекцией позволил мне, пусть и ненадолго, заглянуть в природу и намерения этого существа. Фрагменты мыслей этого существа доходили до меня, как образы в моем сознании.

Оно было старым, старым, холодным и потерянным. Оно спало эоны в глубине моря, не потревоженное ни штормом, ни льдом, лежало, дремало в траве и камне, будучи заключенным в темницу еще до того, как море впервые омыло его. Люди поймали его, люди в звериных шкурах, с каменными топорами, деревянными щитами и давно забытыми способами борьбы с гостями из Внешней Тьмы.

И так оно спало и грезило долгое время. А потом, спустя век холода, промозглости и мрака, в водах над ним появилась железная тварь, разломив древние узы, о существовании которых немецкие подводники даже не подозревали, позволив тьме вздыматься, течь и заполнять их.

Я чувствовал, что эти бедные немецкие парни умирают, словно я был темным существом в темноте, и внезапные, непрошеные слезы наполнили мои глаза, а чувство вины сильно ударило меня. Это нарушило мою концентрацию и предупредило тьму о моем присутствии.

Она сильно толкнула меня, и от удара я едва не вылетел за пределы круга. Зеленый клапан вспыхнул, и мне показалось, что на мгновение я увидел еще более темную массу черноты в тени, аморфное, меняющееся существо, которое произнесло слово на языке, которого я не знал, но догадался о его намерении. Эта тьма хотела только одного.

Дом.

* * *

Я снова произнес слова на гэльском, и, как и прежде, чернота стала исчезать, удаляясь по коридорам туда, где она пряталась в недрах. На этот раз я не стал медлить. Я вышел из кругов, оставил пентакль на палубе и быстро поднялся по башенной лестнице в лодочный сарай, затем, почти бегом, спустился по трапу в кабинет прораба, где сразу же направился к скотчу.

Черчилль потягивал из своего бокала и попыхивал сигарой. Он приподнял бровь и тонко улыбнулся.

- Судя по вашему изумленному поведению, вы добились определенных успехов?

Я пригубил на пару пальцев и подождал, пока он не попадет в желудок и не распространит свое тепло, прежде чем ответить.

- У меня были и неудачи, и кое-что из того, что вы можете считать успехом. Хотя я не уверен, что "успех" - это подходящее слово для того, что я пережил.

Он усадил меня и присоединился к очередному бокалу. Он попытался угостить меня еще одной из своих, откровенно говоря, огромных сигар, но я предпочел трубку. Я усердно попыхивал ею, пока говорил, и он выслушал мой рассказ без малейшего намека на недоверие. Он замолчал и задумался на несколько секунд, прежде чем тихо произнести.

- Так это существо в темноте, которое вы видели? Вы полагаете, что именно оно убило команду гуннов?

- Думаю, да, - ответил я. - Более того, я в этом уверен.

- Я хотел бы увидеть его своими глазами, - сказал он.

Я долго и упорно протестовал против этого, но его последний ответ убедил меня.

- Я не стану просить своих людей делать то, чего не сделал бы сам, - сказал он, и, ей-богу, я думаю, что он имел в виду именно это.

* * *

Я вернулся с ним на палубу подводной лодки, но он велел мне остаться снаружи.

- Как и ты сам, я справлюсь с этим делом в одиночку, точно так же, как это придется сделать людям, чтобы выполнить задание, которое я должен перед ними поставить.

Я предупредил его, чтобы он перешагнул через круги