— Миш! — я помахал рукой.

Запах лилий сделался ярче и… свежее? Значит, скоро кто-то умрёт.

И кому дед мог сдать Мишку? Философам? Или…

— Мы тут! — я крикнул громче.

А Тьма, крутанувшись, заворчала.

Остановился Призрак, пригибаясь. А Тимоха разогнулся, прикрывая глаза от солнца. Димка стоял рядом с ним, явно не очень понимая, что делать.

Я видел их.

И побледневшего Германа, что быстрым шагом направлялся к нам, а за ним по воздуху тянулись те самые чёрные нити. И воздух дрожал.

Неслышно.

Невидно.

Ощутимо.

Точно само это место, некстати потревоженное людьми, пробуждалось. И вот уже та самая чёрная паутина, клочковатая, грязная, покрывает стволы деревьев, то ли иней, то ли кокон. Она облепливает ветви, свисая с них. Она протягивается от одной к другой, почти скрывая листву.

И та теряет цвет.

Она ложится поверх гнилого дерева, а может, из него и вырастает, и старые кресты просто разваливаются. И лишь старое здание церкви остаётся вне паутины. Она дотягивается и останавливается, будто упираясь в невидимый барьер.

А я вижу людей.

Они выходят через махонькую боковую дверь, и кажутся настолько ненастоящими, что я почти пропускаю их появление.

— И вправду живой, — этот голос нарушает и окончательно разрушает тишину. — Не наврал, старый хрыч…

— Господа, — Аким Степанович выглядывает на мгновенье. — Не здесь, господа, умоляю…

То есть, это не Философы.

Это так, за Мишкой.

— Что-то ты не очень рад, Венедикт, — и Мишка узнаёт гостя.

— Ты его знаешь? — я встал рядом с Мишкой, пытаясь оценить перспективы.

Четверо.

Этот вот, Венедикт, который тут явно за главного. И с ним трое. Дарники. Один охотник, и два огневика, если я правильно цвет понял.

Сильные.

Ещё четверо расходятся по дуге.

— Родственник мой. Дальний.

— Воротынцев, что ли?

— А это кто? — Венедикта наше появление не смутило.

— Знакомый.

— Интересные у тебя знакомые, Мишенька… — и пальцами пошевелил, этак, с намёком. Вокруг заклубилась сила, намекая, что человек стоит не просто так, но серьёзный.

— Чего тебе надо? — Мишка, кажется, не терял надежды договориться.

Зря.

Эту встречу готовили тщательно. Чтоб… опять убивать придётся.

— Ты ж сам понимаешь, — Венедикт пожал плечами. — Интересы рода превыше всего.

— Детей отпусти.

— Господин! — окликнули Венедикта. — А с этими что…

Тимоха.

И оба Шуваловых.

— Сюда веди, — Венедикт количеству народа не обрадовался. — Вот не понимаю тебя, Мишенька. Тебе ж сказано было, разговор приватный, не для посторонних.

Я слышал, как старик возится за дверью. И засов запирает, и кажется, молится. Вот почему люди, сделав гадость, начинают сразу молиться? Вправду верят, что поможет?

Если поможет, то не нам.

— Я не претендую на место в роду, — Мишка держался спокойно.

— Это мы уже заметили, — кивнул Венедикт. — И будь моя воля, я бы сделал вид, что тебя нет. Но… времена ныне сложные. И даже намёк на раскол, на скандал род уничтожит.

— Тр-р-ра! — сказал Тимоха, когда охотник, прикрывавший спину Воротынцеву, выпустил тень.

Здоровая тварюка.

Похожа на помесь скорпиона и сороконожки. Спереди щупальца, сзади суставчатый хвост с серпом, а тело низкое и приземистое, укрыто сегментами брони.

Призрак взвизгнул то ли от предвкушения, то ли от возмущения, и тотчас надулся, пытаясь казаться больше. А вот Тьма благоразумно растеклась чёрной лужицей, прячась у земли.

— Охотник, — сказал тот, Воротынцевский, на Тимоху указывая. Решил, что Призрак — его? Логично. С виду-то Тимоха повзрослее, посолидней.

А что у него с головой не в порядке, так на нём этого не написано.

— Громов? — этот вопрос прозвучал от огневика, который поднял руки, и сила сделалась бледней. — Тимофей?

Венедикт обернулся и смерил слишком говорливого охранника взглядом. Крайне недовольным взглядом.

— Громовы ж все того… — отозвался тот растерянно.

— Боюсь, эта информация несколько устарела, — Шувалов подвёл Тимофея к нам и встал между Михаилом и Воротынцевым. — Позвольте представиться, Герман Шувалов.

— Твою же ж… — не удержался огневик. — Они же ж…

Пауза затягивалась.

Я даже представлял, о чём думает этот вот человек.

О том, что Мишка сейчас здесь, в его руках. Отпусти? Так исчезнет. И где снова объявится, когда — не известно.

Вдруг да в имперскую канцелярию сразу пойдёт, с жалобой.

И Шуваловы свидетелями.

И то, что они здесь, с его точки зрения не случайность, скорее подтверждение, что Мишка врёт. Что он не просто так прятался, а союзников искал. И вот нашёл. И теперь Шуваловы поддержат его притязания.

И Громовы, которые умерли, но не умерли.

Громовы — старые враги Воротынцевых. А Мишка с ними. И о чём это может свидетельствовать, как не о сговоре? Он не знает, сколько нас, а у страха глаза велики. И вот уже мы представляемся настоящей коалицией, готовой влезть в и без того сложные дела Воротынцевых, пошатнуть с трудом достигнутое равновесие, если и вовсе род не подмять.

Выгодно же.

Шуваловым нужны охотники и выход на ту сторону, а у Воротынцевых всё это есть. И фабрики, которые лишними не будут, и поставки налаженные. Логично же.

Громовы просто воспользуются случаем, чтобы счёты свести. Или вовсе вот род подмять, поглотить остатки.

Складывается.

Одно к одному. И более того, эта вот ловушка вдруг начинает казаться поставленной вовсе не на Мишку. Эта мысль, пожалуй, была последней, пришедшей в голову Венедикту.

— Зря вы сюда пришли, — сказал он Герману.

Венедикт поднял руку, и сила заклубилась.

— Стойте! — крик Германа ударил по ушам. — Нельзя! Здесь нельзя использовать силу…

[1] По одной версии название Смоленского кладбища произошло от названия церкви Смоленской иконы Божией матери. Изначально церковь и кладбище были очень бедными, чтобы поправить имущественное положение, в 1772 году церковь получила исключительное право отпевать детей, умерших от оспы. Именно в это время появилось и ещё одно название церкви и кладбища — оспенные. Позже это место связывали также и с эпидемией холеры 1831 года — тогда на погосте был выделен особый участок под захоронение умерших от этой болезни.

[2] 7 ноября 1824 года Смоленское кладбище оказалось в эпицентре разрушительного наводнения. Водная стихия унесла за собой ограды, вырвала кресты с могил и унесла их на противоположный берег. Там, в течение всей зимы, кресты использовались в казенных учреждениях в качестве топлива. Множество старых