Мари-Луиз чуть сузила глаза. Между нами установилось новое равновесие: оба показали клыки и оба уяснили себе границы друг друга. Она несомненно знала, что я способен исполнить обещанное и приняла это к сведению.

— Торговать ли?.. — переспросила Хранительница, и в её голосе прозвучало не столько сомнение, сколько усталая проницательность. — Знаете, почему мы так тщательно проверяем вашу делегацию, князь? Причина тому — осторожность, а вовсе не желание оскорбить вашу делегацию. Вы приехали с торговой миссией, и я охотно верю в ваш интерес к продаже Сумеречной стали. Я лишь сомневаюсь, что этим ваш интерес исчерпывается.

Мари-Луиз сделала глоток из бокала и продолжила, глядя куда-то поверх моего плеча, в сторону зала, где гости негромко переговаривались у столов с закусками.

— У вас репутация человека, который привык добиваться желаемого любыми средствами. Промышленный шпионаж, перекупка специалистов, выведывание ноу-хау — стандартные инструменты для визитёра с вашими возможностями. Мне нужно быть уверенной, что торговая миссия не является прикрытием для чего-то иного, идущего во вред нашим стратегическим интересам.

Я покачал головой.

— Не любыми, — поправил я. — Есть границы, которые я не перейду. И промышленные секреты Ваавийатоонга меня не интересуют.

Мари-Луиз повернулась ко мне и посмотрела с выражением, в котором лёгкая насмешка смешалась с чем-то похожим на тёплое удивление.

— Ваавийатаноонга, — мягко поправила она, выделив пропущенный слог. — Вы почти справились.

В её голосе мелькнула нотка, которую я не ожидал услышать. Хранительница, привыкшая к тому, что чужеземцы упрощают название до «Детройта», не считая нужным даже попытаться произнести настоящее имя города, оценила усилие. Мелочь, которая стоила ровно столько, сколько я потратил на запоминание правильного произношения, и при этом сработала лучше любого дипломатического жеста. Если бы я ещё не оступился в этом переплетении гласных и согласных…

Я смотрел на эту женщину и видел за злостью и подозрительностью нечто знакомое. Правителя, защищающего свой народ. Ту же логику, которой я сам руководствовался каждый день. Хранительница не была врагом. Она отвечала за четверть миллиона людей, живущих в городе, который одновременно тянули в разные стороны внутренний раскол, парижские амбиции и заокеанская изоляция. Любой незнакомец с моим уровнем сил и репутацией выглядел бы для неё угрозой.

И всё же я не мог рисковать. Где-то в складках этой цепочки скрывался кукловод, и я не знал, сидит ли у Мари-Луиз в голове такая же закладка, какая убила Потёмкина. Одно неосторожное слово о Гильдии Целителей, о дронах, о том, что я на самом деле ищу в этом городе, могло активировать механизм, о существовании которого она сама не подозревала. Спрашивать напрямую означало подставить либо её, либо себя. Не хватало ещё, чтобы очередной правитель умер в моей компании на глазах у всех.

Поэтому я сменил тему.

— Мне порекомендовали заведение за городом, — сказал я, взяв с подноса проходившего мимо слуги бокал, из которого не собирался пить. — Называется «Чёрный Вигвам». Место для отдыха высокопоставленных гостей, как мне объяснили. Что вы знаете о нём?

Облик Хранительницы изменился. Впервые за весь вечер с него исчезли расчёт и контролируемый гнев, уступив место чему-то совсем иному. Отвращение проступило на её изящном лице, и я понял, что задел что-то личное, не имевшее отношения к политике. Полные губы женщины сжались в тонкую линию, пальцы стиснули ножку бокала так, что я услышал еле слышный скрип стекла.

— Достаточно, чтобы считать его существование оскорблением, — ответила она после паузы, и голос её стал ниже, глуше. — Если бы это зависело только от меня, его бы уже не существовало.

Она сделала шаг в сторону от гостей, к высокому окну, за которым фонари бульвара отбрасывали мягкие жёлтые пятна на мостовую. Я последовал за ней. Хранительница некоторое время смотрела в темноту, словно решая, стоит ли продолжать, а потом заговорила тише, и в её интонации проступил другой ритм, который я встречал у людей, произносящих слова, выученные в детстве и повторённые сотни раз.

— В верованиях коренных народов Великих Озёр есть два места силы, связанных друг с другом, как свет и тень, — начала Мари-Луиз. — Белый Вигвам — обитель духов, управляющих людьми и природой. Место добра и истины. Ключ к нему — любовь. Там звучит смех, идут сладкие дожди, и всё живое тянется к правде и красоте.

Она замолчала на мгновение, и тёмные глаза, отразившие свет фонаря за окном, стали совсем чёрными.

— Чёрный Вигвам — его тень, — продолжила Хранительница, и голос окреп, наполнившись тем горьким ритуальным весом, который отличал предание от обычной байки. — Если Белый Вигвам открывается любовью, то Чёрный открывается страхом… Страхом человека, ставшего жертвой жестокого убийства. Это скрытая земля приглушённых криков и разбитых сердец, место невообразимого могущества, полное тёмных сил. Духи в нём скорее сорвут плоть с костей, чем поприветствуют вошедшего. Время внутри не имеет значения, его обитатели говорят задом наперёд, загадками и недомолвками, — собеседница перевела взгляд на меня. — И всё же каждый погибший человек на пути к совершенству обязан пройти через Чёрный Вигвам и встретить там «Живущего на Пороге» — воплощение собственной тени. Кто одолеет его, обретёт силу. Кто не сумеет — останется там навсегда. Вот почему никто не дерзнёт молиться о спасении внутри.

Я слушал, не перебивая.

— Мой народ считает, что Бездушные, как называют их люди за океаном, пришли из Чёрного Вигвама, — закончила Мари-Луиз негромко, и в её голосе прозвучала убеждённость, которая не нуждалась в доказательствах.

— Что ещё говорят о них ваши предания? — спросил я.

Хранительница кивнула, и медальон с силуэтом койота качнулся на кожаном шнурке.

— У каждого коренного народа Америки своё обозначение и свои предания, — подтвердила она. — Чероки зовут их Калану Ахьелискъи — «Вороны-Пересмешники». В их преданиях это духи, высасывающие жизненную силу из живых существ. Ночью они движутся стаями, и их приближение выдаёт звук, похожий на крик ворона, пикирующего на добычу. Этот звук считается предвестием смерти.

Я кивнул. Описание было расплывчатым, как любой миф, но суть схватывало верно: стайное перемещение, привязка к ночному времени, высасывание жизненной силы. Чероки видели то же, что видел я, и облекли увиденное в форму, доступную устной передаче.

— Алгонкины, частью которых являются оттавы, мой народ, — Мари-Луиз коснулась медальона на груди, — называют всех Бездушных «Вендиго». Злые духи с человекоподобными чертами, способные вселяться в людей. Вендиго вызывает у жертвы неутолимый голод, желание пожирать других людей и склонность к убийству. Вместо сердца у них лёд. Их приближение выдают смрадная вонь или внезапный неестественный холод.

Описание совпадало с тем, что я