Или уже?

— Отвечай, падаль, — рыкнул Рваный.

— Так чего отвечать? — баба хлопнула глазами.

— Правду, — вздохнул я. — Давай ты будешь просто говорить правду. Я не из полиции. И полицию мы сюда тянуть не станем, верно? Ни к чему оно нам.

Баба нерешительно кивнула.

— Мне с нею связываться тоже не с руки. Это наши вот дела.

— Родовые, — вставил слово Демидов. И прозвучало веско.

— Родовые, — согласился я. — И до твоего промысла мне тоже дела нет. Как и до прочих. Я лишь про этого человека знать хочу. И про Машку твою.

— Машку?

Спокойствие, Громов. И терпение.

— Ты ж говорила. Он твою подружку убил? Когда это случилось? И как? И не бывало ли такого, чтоб вовсе девки пропадали?

А то ведь трущобы, если подумать, место самое подходящее для всякого-разного промысла. В том числе и для поиска дарников.

Баба глянула на Рваного, тот крякнул и произнёс тихо.

— Так и есть, господин. Пропадали, — он чуть склонил голову. — Я так-то не по бабьему промыслу. Сам видишь, какой из меня кот…

— А и зря, от ладный бы вышел. С лица, чай, воды не пить, а ты ласкавый, справедливый…

— От, продажная твоя душонка, — Рваный покачал головой и, обернувшись, крикнул. — Хлыза, ходь сюды!

Подошёл, бочком, с опаской, давешний мужичок, что с ножом забавлялся.

— Вот, обскажи, что у тебя там с девками не выходит.

— Только не ври, пожалуйста, — попросил я.

— Так а чего говорить? Дурят, шлюхи, — Хлыза пожал плечами. — Понавыдумывали, мол, что ходит тут упырь.

— Кто-кто?

— Ну, Упырь, — Хлыза смутился, явно неудобно было ему слухи пересказывать. — Что сам вроде из себя чистенький, приличный даже. А потом, как до дела доходит, то и в чудище оборачивается. Хватает и кровь пьёт. До капли. Про кровь врут, само собой.

— Кто врёт? — вскинулась баба. — Я вру? Да я Машку-то видела! Она белая была, что…

— Все мертвяки белые. Охолони.

— Она ещё живая была!

Мужик покосился на меня, на Яра. Вздохнул. Не хотелось ему говорить, но понял, что промолчать не выйдет. Шею грязную почесал и произнёс:

— Бабы и вправду пропадают. Ну, они и так-то… людишки разные есть. Иные так и норовят покуражится. Или вот просто попользоваться, а не заплатить. Или деньгу забрать. С этим-то обычные коты разбираются, они своё дело знают.

— Ага, как же… вон Ряженый только и способный, что пить! Зенки свои зальёт и всё-то, не дозовёшься…

— Разберусь, — буркнул мужик и к артефакторной пукалке потянулся, но спохватился и руку убрал. — Звиняйте. Бывает, что и порежут. Когда клиент ножичком… случается, что за дело. Ты, Парашка, рожу не криви. Девки тоже всякие, и обобрать могут, и чего иного.

Эк он дипломатичненько выразился.

— Но то дела иные, нашие. А вот… дай-ка памяти. Года два ещё. Аккурат перед Пасхой. Светлый праздник, добрый. Мы тоже, чай, люди, хоть грешныя, а какие уж есть, — он и знамением себя осенил. И я ощутил легчайшее колебание силы, той, иной, чуждой мне.

И выходит, что он верит? Достаточно, чтобы силу призвать?

Ладно, почудилось. Будем считать так. Ну или всё-таки я тоже развиваюсь? А что, логично же. Допустим, я учусь использовать свою силу в малых количествах, а значит, чувствовать её. Так почему тогда не ощущать и светлую? Антагонистичного характера?

— Была у меня знакомая, хорошая девка, если так-то. Спокойная, тихая…

— Фроська, что ли?

— Какое тебе дело. Главное, что она — не ты, на рожон никогда не лезла. И не строила из себя самую умную, чтоб работать без пригляду. А то ж случается, — пояснил мужик. — Эта вон скажет, что, мол, домой отдыхать, а сама в подворотню, юбки задирает. Тишком, стало быть, чтоб заработанным не делиться.

— Ага! Потому как забирают, ироды, ко копеечки… — заныла она.

— Цыц, — коротко скомандовал Рваный. — Помню. Софка и вправду хорошая была. Жалко её.

— Всех не нажалеешься, — влезла баба. — А то меня не жалко? Мамка привела мужика, а меня вон с хаты погнала…

— Не хрен было перед тем мужиком задом крутить. Сама ж говорила, что жениха тебе нашли.

— Вдовца косоротого? У него ажно пятеро мал мала меньше… на кой он мне сдался.

— Что с этой женщиной, — у меня от болтовни начала голова трещать. — Софьей?

— Она комнатушку снимала, на углу. Чистую. Напополам с подружкой. Водили клиентов туда. И деньжат побольше, и спокойней. Подружка её и нашла. Померла. С виду вроде как сама. Ну, случается и с молодыми. Я для порядку пошёл глянуть.

Хлыза вздохнул.

— Лицо её помню. Она красивая была, а тут… будто иссохла вся. И такая… такая… будто перед самой смертью жуть увидала какую. С того и повелось. Находить стали от таких, как Софка. Когда вроде и ран нету, и башка целая, а лицо ссохлое. И перекривлено всё, как от жути.

Рваный кивнул.

— Видел. Когда четвёртую отыскали, то глянуть пошёл. Позвал доктора. Есть у нас тут один… свой. Чтоб глянул. Думал, может, удавили. Если умеючи, то следов не останется.

Говорил он со знанием дела.

— И что? — уточнил я.

— Доктор её и выпотрошил. Ну, по-свойму.

— Вскрытие провёл?

— Вот. Точно. Так и сказал. И сказал, что сама она померла. От этого… — Рваный сдвинул брови и зашевелил губами, вспоминая. — Во! От резкого истощения жизненных сил.

— А кровь в ней вся была, внутри, — подтвердил Хлыза. — Я спрашивал.

— Соврёт ваш Лаврушка и недорого возьмёт, — баба не сумела промолчать. — Я тоже видала. Бледные они все! И Гурьяновская, и Тихоша… а Машка так правду всю рассказала! Что рожа у него — не рожа, а харя! И что зубищи…

— Так, — я понял, что придётся сложно. Закрыл глаза, сделал глубокий вдох, успокаиваясь. — Пятихатку хочешь?

— Чего надо? — баба сразу уловила суть. — Сказать про Машку?

— Про неё. Только правду. Как и чего. И откуда ты знаешь, что нападал тот