А еще Браунштейн с его уникальным Даром.

Недалеко от дома обнаружился Михалыч. Староста выглядел так, будто утром его тоже Свят отправлял в марш-бросок вместе с гвардейцами, да так и гонял весь день. Рубашка у него потемнела от пота, мятая кепка была накинута набекрень, а в руках он сжимал список, который Мира выдала ему утром.

— Ваше благородие, — выдохнул он, завидев меня. — Я тут это… на посту, значит. Всё проверил. Бурильщики закончили, как и обещали. Электрики тоже управились, провод до Савельевского дома довели. Николай… ну этсамое — плотник, значится, оставшиеся работы по дому закончил. Степаныч приходил жаловаться, что бурильная машина его корову испугала, но я ему объяснил, что корова должна привыкать к прогрессу.

— Молодец, — сказал я без тени иронии. — Иди домой, Михалыч. Выручил.

— Ежели чего, я рядом, — староста натянул кепку поглубже и, шаркая, побрёл к себе.

Из-за угла дома показалась баба Галя. За ней, как обычно, семенил Мишка, но в этот раз голем тащил в каменных руках огромную кастрюлю, из которой валил пар. Старуха сперва остановилась перед нами и, вытерев руки о передник, поклонилась:

— Здравия вам, ваше благородие! И вам здрастье, Мирослава Сергеевна!

— Здравствуй, баба Галя, — кивнул я.

Она тут же развернулась к Петровичу, который как раз вылезал из кабины, и без всякого перехода огорошила:

— Макароны с тушёнкой принесла! Жрать-то надо ребятам!

Петрович замер с одной ногой на подножке «Егеря».

— Погоди, Галина, — осторожно произнёс он. — Какие макароны? Мы же рано утром наготовили. Щи стоят, пироги, штрудель…

— СтояЛИ, — отрубила бабка, уперев руки в бока. — Стояли и кончились. Солдафоны ваши налетели и всё подчистую смели! До последней крошки! Штрудель этот твой немецкий первым съели, остальным кому что досталось. Я сперва как увидела их аппетит, обрадовалась! Это потом поняла, что надо было лучшее для Антона Игоревича и Мирославы Сергеевны припрятать. А так щи только до ужина и дожили… И то сейчас уже кастрюля пустая. Вот я и сварганила, что было. Макароны с тушёнкой — той, что в банках консервных закуплена. Не барское, конечно, блюдо, зато сытное!

Петрович медленно опустил ногу на землю. Лицо у него вытянулось.

Мирослава, державшая на руках Мару, посмотрела на Петровича таким взглядом, от которого старик начал бледнеть прямо на глазах.

— Михаил Петрович, — холодным тоном произнесла она. — Вы полчаса рассказывали нам про щи и оладьи. Полчаса.

— Угу, — буркнул Клин. — Мой желудок уже место под штрудель выделил.

— Мирослава Сергеевна, — дед прижал руку к груди. — Да я сам… Я ж не знал, что их столько…

— Тридцать ртов теперь, — вставил Святогор, и по его лицу скользнула тень усмешки. — Если считать с новенькими.

— Тридцать, — повторил Петрович и загрустил окончательно.

Лапа тяжело вздохнул и произнёс:

— С тебя, Михал Петрович, должок теперь, стало быть. Оладьи с вареньем.

— И штрудель, — добавил Клин.

— И щи, — добила его Мирослава.

— Все слышали, — подтвердил Цицерон, зачем-то записав это в блокнот.

По выражению лица Свята было видно, что он хотел гаркнуть троим гвардейцам что-то вроде «Ешьте, что дают», но промолчал — сам ведь едва сдерживался, чтобы не заржать в голос.

Петрович стоял посреди двора, переводя убитый взгляд с бабы Гали на голодных бойцов, и обратно.

— Ну ладно! — наконец выпалил он и решительно хлопнул в ладоши. — Макароны так макароны! Навалимся! А завтра наготовим с запасом. На полсотни сразу!

— На полсотни вы даже вдвоем не сготовите, — покачала головой Мирослава. — Тридцать человек кормить три раза в день, плюс местные рабочие, которых тоже неплохо бы обедом обеспечивать… Нужна полноценная кухня и помощники.

— Можно из деревни баб позвать, — мечтательно предложил Цицерон, закрывая блокнот. — Наверняка кто-то из местных возьмётся за нормальную плату. Готовить умеют, продукты знают, далеко ходить не надо.

— Каких ещё баб⁈ — взвилась баба Галя. — Нечего тут по кухне чужим мокрощёлкам шастать! Я сама могу! Самое простое — солдаты ваши пусть картошки начистят, а я сварю да пожарю. Каши наварю, гречку. Что дадите, то и…

Она воинственно уставилась на Цицерона, так и не закончив фразу. Однако через пару секунд бабка нахмурилась.

— Хотя… — протянула она. — Ежели я сама буду готовить, без тебя, Михайло, на кухне… тогда, пожалуй, можно и девок в помощь позвать. Одной-то тяжеловато на тридцать голов ворочать, это я согласна. Не весь же день у плиты скакать.

— Как это… «без меня»? — опешил Петрович.

— А так это! Двум поварам на одной кухне тесно. Всё одно — плиты да печки нынешних мало на такую ораву. А ты вон и без кухни найдешь чем заняться, — кивнула она на его «Слонобой», а потом перевела взгляд на «Егерь».

— Договоримся, Галина Сергеевна, — сказал я, видя, как раздулся для ответа Петрович. — Кухню расширим, оборудование новое закупим. Завтра обсудим детали. А сейчас давайте всё-таки поедим.

Баба Галя удовлетворенно кивнула и скомандовала Мишке нести кастрюлю к столу. Голем послушно зашагал к крыльцу.

Петрович стоял на месте и грустно чесал макушку. Но потом его взгляд упал на кастрюлю с макаронами, и живот старика предательски заурчал.

— Ладно, — буркнул он, подхватив стопку тарелок. — Консервы так консервы. Но оладьи завтра утром я всё равно сделаю. И пусть только кто-нибудь попробует мне помешать.

Глава 26

После ужина и Мара получила свою долю: Мирослава выделила ей горсть макарон без соли и поставила блюдце с водой. Кошка ела деликатно, аккуратно цепляя макаронину за макарониной.

Мы с Мирославой сидели на лавке, наблюдая за этим зрелищем. Вечер выдался тёплый, небо над Чёртовой Лапой было густо-синим, и первые звёзды уже проступили над крышами.

— Знаешь… — негромко произнесла Мира, отпив из кружки. — Раньше я на ночь пила какао. Все говорили, что какао бодрит. А меня почему-то наоборот успокаивало. Выпью кружку, и сразу легче засыпать.

Она покрутила свою кружку в пальцах и добавила ровнее:

— Но чай тоже вкусный. Михаил Петрович умеет заготовить хороший сбор, а потом заварить.

Я пристально посмотрел на неё и её кружку. По тону было понятно, что какао для Миры — не обычный напиток, а кусочек прежней жизни, в