Ну да, господа не пожимают руки слугам, это не принято, это нарушение всех правил и приличий. Но потом медленно, неуверенно, словно боясь, что это ловушка, протянул свою. Пожали друг другу руки. Его ладонь сухая, костлявая, крепкая хватка.

— Господин… — пробормотал он тихо. — Вы… изменились.

— Возможно, — пожал плечами. — Где тут у нас кухня?

— Я провожу вас в столовую, господин, а Анна Ивановна подаст…

— Нет, — покачал головой. — Хочу на кухню. Именно на кухню, не в столовую.

Петр Семенович снова растерялся, но спорить не стал. Кивнул, хоть и с сомнением на лице.

— Как скажете. Прошу следовать за мной.

* * *

Кухня оказалась на первом этаже, в глубине дома, подальше от парадных комнат. Пришлось идти по узкому коридору, мимо каких-то кладовок и подсобок. Большое помещение с низким потолком, балки темные от копоти. В центре массивный деревянный стол, весь в царапинах и следах ножей, видно, что на нем готовили не одно десятилетие. У стены стоит старая чугунная плита, от нее идет тепло и пахнет чем-то простым, домашним. Полки вдоль стен забиты разномастной посудой, всякие там кастрюли, сковородки, тарелки разных размеров. Окно маленькое, выходит во внутренний двор, так что свет довольно тусклый.

У плиты стояла женщина лет шестидесяти. Полная, в сером платье и белом переднике, седые волосы собраны в аккуратный пучок на затылке. Лицо усталое, доброе, морщины вокруг глаз, скорее всего от улыбок, а не от горя. Помешивала что-то в кастрюле, напевала себе под нос тихонько.

Услышала шаги, обернулась, и увидев меня тут же ахнула, схватилась за сердце. Ложка выпала из рук, звякнула об пол.

— Барин! — выдохнула она.

— Ага, — подтвердил я, заходя на кухню. — Как тебя зовут, матушка?

— Анна Ивановна, барин, — она всё еще стояла с широко раскрытыми глазами и не могла поверить в мое появление. — Но ведь…

— Думала, помер? — усмехнулся я. — Рано еще, поживу пока.

Она заморгала часто, нервно вытерла руки о передник. Петр Семенович стоял в дверях, наблюдал за происходящим с непроницаемым лицом, хотя в глазах читалось любопытство.

— Вы… вы хотите есть, барин? — спросила Анна Ивановна, придя в себя немного. — Я могу… то есть у нас немного продуктов, но я что-нибудь приготовлю…

— Хочу, — кивнул я. — Что-нибудь простое. Щи там, кашу. Без всяких этих барских штучек с соусами и гарнирами. Нормальную еду, поняла?

Кухарка снова растерялась. Посмотрела на Петра Семеновича вопросительно, тот пожал плечами, мол, барин так приказал, делай.

— Щей нет, барин, — осторожно проговорила она. — Но могу сварганить картошку с мясом. Правда, мяса совсем немного осталось, последний кусок…

— Годится, — махнул рукой. — Неси, что есть, не привередливый я.

Подошел к столу и сел на обычную деревянную скамью. Петр Семенович дернулся было, хотел подставить стул, но я остановил его жестом. Сел сам, поудобнее устроился. Старик хотел остаться стоять возле стены, как положено слуге, но я похлопал по скамье рядом с собой.

— Садись, Петр Семенович.

— Господин, это неприлично… — он снова опешил и замер на месте, — Я не могу…

— Можешь. Садись, говорю.

— Но традиции, правила приличия… — пролепетал Петр.

— Плевать я хотел на традиции, — отрезал я. — Садись за стол. Это приказ, если хочешь.

Старик сел. Неловко, на самый краешек скамьи, спина прямая как струна, руки сложены на коленях. Сидит как на иголках, явно не понимает, что происходит и как себя вести.

Анна Ивановна тут же засуетилась у плиты. Достала из кастрюли несколько картофелин, выложила на тарелку, добавила небольшой кусок вареного мяса, положила рядом ломоть черного хлеба. Принесла, поставила передо мной. Правда руки слегка дрожат, явно волнуется.

— Спасибо, — кивнул ей, глядя прямо в глаза.

Кухарка чуть не уронила тарелку от неожиданности. Посмотрела на меня так, словно я только что спустился с небес в сияющих одеждах. Барин сказал «спасибо» простой кухарке, видимо, такого не было лет двадцать, если не больше.

— Не… не за что, барин, — пробормотала она тихо.

— Садись и ты, — кивнул я на скамью напротив. — Хватит стоять, устала небось.

— Что вы, барин! Мне нельзя… это же…

— Можно. Садись. За одним столом будем есть, как нормальные люди.

Она присела. Настороженно, тоже на самый край, готовая вскочить в любую секунду. Посмотрела на Петра Семеновича, а тот сидит с каменным лицом, только глаза бегают.

Ну, теперь хотя бы можно начать есть. Картошка немного переварена, разваливается, но вкусная. Мясо жестковатое, жилистое, видимо из какой-то дешевой части туши, но съедобное. Хлеб свежий, пахнет хорошо. Нормальная, простая еда, то, что надо никак не помирающему организму.

В этот момент дверь кухни открылась. Вошел молодой парень лет двадцати пяти, может чуть старше. Худой, жилистый, в простой рабочей одежде — потертых штанах и серой рубахе. Волосы темные, растрепанные, на лице щетина в несколько дней. Руки грязные, видно, что-то чинил или копался в земле.

— Тёть Ань, я тут… — он увидел меня за столом и сразу замер, даже рот приоткрыл. — Барин… — выдохнул он. — Вы…

— Живой, — подтвердил я, прожевав кусок мяса. — Ты кто будешь?

— Григорий, барин. Водитель ваш, — он опустил глаза, смутился. — То есть был водителем… когда машина была…

— А, — вспомнил я по обрывкам чужой памяти. — Водитель без машины. Понятно. Машину продали?

Парень кивнул, не поднимая головы.

— Продали, барин. Долги закрывали. Полгода назад. Я теперь… ну, по хозяйству помогаю. Что скажете, то и делаю.

— Понятно, — кивнул я. Помолчали немного. Григорий стоял у двери, переминался с ноги на ногу, не знал, что делать. — Садись за стол. Будешь есть?

Он замялся, посмотрел на Петра Семеновича, потом на Анну Ивановну. Те сидели с непроницаемыми лицами. Старик еле заметно кивнул, мол, садись, раз барин велел.

Григорий сел за стол напротив меня, рядом с Анной Ивановной. Кухарка молча встала, взяла еще одну тарелку, положила туда картошку и мясо. Поставила перед парнем. Тот взял вилку и начал есть, не поднимая глаз. Ел быстро, жадно, видно, голодный был.

Я доел свою порцию, отложил вилку, вытер рот салфеткой и посмотрел на троих слуг, сидящих за столом. Они все