— Да, замуж ее сейчас не пристроишь. Вся Москва гудит о ваших долгах. Дом-то тоже заложен? — в голосе старшей не было обвинительной нотки, и я вспомнила вчерашний мужицкий бас.

— Все, матушка Агафья, все под чистую. И дом, и лавки, — тяжелый вздох и скрип стула. Наверное, присела возле стола под картинками.

— Не отчаивайся, Мария. Не так нас родители учили горести встречать. Отправляй за мной, коли что случится. На вот, на пару дней хватит. Да доктору заплати, а то ездить не станет, — старшая зашептала, а потом я услышала, как что-то глухо упало на пол.

— Матушка Агафья, сестрица р о дная, благослови тебя Господи, — чмоканье поцелуев. Я представила, что глухо о пол ударили колени женщины, а потом она принялась целовать руки.

«Матушка… сестрица», — в голове долго не складывалось, но потом, как вспомнила о монастыре, поняла, что, скорее всего, старшая — мать настоятельница. И в придачу сестра этой женщины. А я? Судя по разговору, выходит, я ее дочь?

С трудом сдерживаясь, чтобы не открыть глаза, я старалась дышать ровно.

— Иди, Мария, отдай деньги слугам, они на заднем дворе. Скоро с вилами встанут. Отдай и отпусти с Богом, прощения попроси. Простые люди да дети Божьи. Степан не прав, — голос настоятельницы, как я ее «окрестила», звучал все так же спокойно.

— Иду, иду, Агафья, храни тебя Господь, — дверь осторожно хлопнула. И в комнате повисла тишина. Я почувствовала, что смотрит она на меня, и старалась не жмуриться. Думала о том, как дрожат мои глаза, наверное под веками, и она это видит.

— Бог с тобой, Елена. Ты ни в чем не виновна, милая. Пожалей матушку, достаточно скрываться. Знаю, впереди жизнь нелегкая, но с тобой куда легче ей будет, — твердый, но благосклонный голос прозвучал надо мной. И я уверилась в подозрениях. Я дочь той женщины, что вчера плакала, а потом ночью спала у меня в ногах.

— Ничего не помню. И вас не помню, — прошептала я, чуть приоткрыв глаза. Передо мной стояла женщина в черном. Лицо ее казалось очень маленьким из-за апостольника: плата, покрывающего голову, шею и ниспадающего на плечи, и наглавника: шапочки в виде расширяющегося кверху цилиндра.

— Значит, так Богу угодно, милая. Вот думаю вас с матушкой забрать, как только ты на ноги встанешь. На Подольское подворье. Там в основном «белицы» трудятся. И вы какое-то время поживете. Матушка твоя больно настрадалась, дитя мое. Так что пожалеть ее надобно, — женщине было лет около семидесяти. Может, и поменьше, но морщины на ее тонком узком лице были слишком заметны сейчас перед окнами, в которые бил солнечный свет.

— Хорошо, — прошептала я и прикусила губу.

— Вставай, дитя, не давай диаволу тебя искушать страхом и оттого продолжением болезни. Вставай. Посылай за мной, коли чего приключится, — она наклонилась и поцеловала меня в лоб. Пахнуло ладаном, прополисом и смирением.

Она повернулась и вышла. Прямая, как палка, шагала она при этом грузно, словно пыталась почувствовать каждый шаг. А еще она была высокой. Или мне это показалось из-за худобы и этой самой монашеской шапочки.

Где-то за стеной я еще слышала шепот, всхлипывания, а потом на улице уже голос монахини, фырканье лошади.

Я встала и выглянула в окно. Женщина в черном садилась в коляску. Моя «матушка» провожая, целовала ей руку. А потом игуменья подняла на меня глаза, перекрестилась и улыбнулась.

Я смотрела фильмы, в которых герои оказывались в чужих телах, в другом времени, да хоть на Марсе… но чтобы это оказалось правдой! Мне только этого не хватало для полной «радости». Дома сейчас не вообразить, что творится. Вернее… дома у нас больше нет, а долги есть.

И тут я вспомнила о Валерьяныче. Что он там нес? Что-то о том, что мне не нужно переживать, надо идти куда-то, а о моих он позаботится? Чертовщина, не иначе. Рассказать об этом монахине? Да она меня точно тогда закроет в монастыре. Матушке? Этой плаксивой женщине? А толку?

— Еленушка, доченька, — она-то и прервала мои мысли возле окна. Задумавшись, я не услышала её шаги в коридоре, хоть и были они громкими: то ли набойки железные, то ли пол пустой, но отдавался каждый шаг с грохотом, когда до этого обе женщины шли сюда.

— Да, матушка. Я не помню, что со мной случилось. Тебя узнаю…

— Защитница наша Агафьюшка… она сказала мне, что ты при ней очнулась, — лицо этой женщины, в отличие от ее сестры-игуменьи, просилось на икону: мягкие черты, полные, но поджатые в горе губы, выгнутые то ли в испуге, то ли в удивлении брови, тонкий нос. Она не была сухой, но, видимо, эта легкая полнота и позволяла выглядеть ей молодо. Глаза ее были взрослыми. Нет, даже старыми. Светлыми, мутными. Именно ими она походила на тех, кто смотрел на меня с образов на стене.

Да, это были не картины. Это были иконы.

— Мне лучше, только не помню ничего. Не помню, как заболела. Сейчас хорошо уже, — я встала, прошла до окна, наблюдая за ее реакцией, и видела, что с каждым моим словом женщина будто оживает, будто набирается силы.

Темная юбка в пол, приталенная кофта, шаль на плечах. Густые русые волосы собраны в тугую прическу и покрыты платком. Женщина старила себя в этой одежде, словно давала миру понять, что она не на своем месте.

Представила ее в одеянии Игуменьи Агафьи, и картинка мне понравилась больше.

— Вы с батюшкой в конюшни ездили, — аккуратно начала она.

Прошла по комнате, подошла, погладила мое оголенное плечо, сняла с себя шаль и накинула на меня. Потом обняла и провела к кровати.

Мы сели рядом, и она обняла меня за талию. Прижала к себе так тесно, что я уверилась — женщина очень любит свою дочь.

— В конюшню? — уточнила я.

— Да, к Ирбишевым. Помнишь Луку? Лука Севостьяныч Ирбишев? — она наклонилась и заглянула мне в глаза. — Он сватался к тебе. И вы с батюшкой поехали к ним на обед. Я не могла тогда, приболела. А ты же тоже не хотела, — она грустно улыбнулась и задумалась. — Так вот… лошадей они выгнали, а ты на прогулку не поехала, осталась там с хромой лошадкой. Помнишь?

— Ни-че-го, — ответила я, радуясь, что сразу выбрала правильную тактику.

— Так вот. Батюшка там выпил лишнего, — она опустила глаза и тяжело вздохнула. — Его там оставили: поднять не смогли на коляску. А тебя конюший их повез. Колесо, говорит, вылетело на