— А вы?

— А я всё это время была нейтральной стороной. Мои бани — место, куда ходоки могут прийти, не опасаясь получить удар в спину. Напиться до беспамятства, завалить пару девочек в одну кровать, попробовать то, о чём жёнам лучше не знать. А потом, если надо, сесть за один стол и договориться о перемирии. Меня не трогают, потому что я полезна обоим группировкам. Потому что я не лезу в их дела.

— Я понимаю.

— Нет, не понимаешь, — она качнула головой. — То, что ты предлагаешь — это не конкуренция. Это удар по самому ценному, что у них есть. По их кормушке. И знаешь, что произойдёт? Они забудут все свои разногласия и объединятся против нас. А когда эти двое начнут действовать вместе, мало никому не кажется.

Она подалась вперёд, и глаза её блеснули в свете камина.

— И ещё кое-что, о чём ты, похоже, не подумал. Ты — Морн. Ссыльный, опальный, но всё равно сын графа. Тронуть тебя — это привлечь внимание столицы, а им это не нужно. А вот я — никто. Бывшая герцогиня, которая официально мертва. Если завтра мои бани сгорят вместе со мной внутри, кто будет разбираться? Комендант спишет на несчастный случай и быстро поставит на это место своего человека.

— Именно поэтому я не собираюсь бить в лоб.

Роза приподняла бровь, ожидая продолжения.

— Ваши девочки знают большинство ходоков в этом городе. Знают, кто ненавидит Щербатого. Кто до сих пор не может простить Кривому смерть кого-то из близких. Кому можно доверять, а кто побежит стучать за лишний золотой. Начнём с них. Тихо, без объявлений, без вывесок. Человек приходит в баню, девочка шепчет ему на ухо после того, как он кончил и расслабился, что есть один вариант, если вдруг случится беда. Он рассказывает товарищу, товарищ — своей ватаге. Сарафанное радио.

— А если кто-то проболтается?

— Рано или поздно кто-то обязательно проболтается. Но к тому моменту, когда Кривой и Щербатый сообразят, что происходит, у нас уже будет достаточно людей. Не две тысячи, нет. Но достаточно, чтобы открытая война стала для них слишком дорогим удовольствием.

Роза помолчала, постукивая пальцем по подлокотнику. Огонь в камине потрескивал, отбрасывая тени на стены, и где-то внизу, в глубине здания, глухо играла музыка и слышался пьяный смех.

— Допустим, — сказала она наконец. — Допустим, твоя схема с девочками сработает. Но одних обещаний мало. Ходоки — люди практичные, они верят в то, что могут пощупать руками. Им нужно что-то прямо сейчас, а не сказки о том, как им помогут, когда тварь откусит ногу.

— Справедливо. Поэтому у меня есть кое-что ещё.

Я чуть подался вперёд, и Роза невольно подалась тоже. Движение выгодно подчеркнуло и без того упругую грудь в глубоком вырезе платья, и я невольно задержал взгляд на секунду дольше, чем следовало. Она то ли не заметила, то ли сделала вид, что не заметила. С этой женщиной никогда нельзя было знать наверняка — она провоцирует намеренно или действительно настолько увлеклась разговором.

Я заставил себя смотреть ей в глаза. Сейчас было не время отвлекаться.

— У меня есть лавка в Нижнем городе. Пока что мы в основном закупаем ингредиенты у ходоков и варим из них зелья на продажу, но я собираюсь расширять ассортимент. Снаряжение, артефакты попроще, всё, что нужно человеку перед выходом в Мёртвые земли. Моя партнёрша варит такие зелья исцеления, что местные лекари зубами скрипят от зависти. Те, кто вступает в фонд, получают скидку на всё это. Причем ощутимую, а не пару медяков для вида.

— Это съест твою прибыль.

— Съест часть прибыли, — поправил я. — Но это не всё. Я буду лично оценивать их добычу из Мёртвых земель. Мой дар позволяет видеть истинную ценность вещей, так что продавцы меня не обманут. И покупать буду по ценам выше рыночных. Не намного, но достаточно, чтобы ходок почувствовал разницу.

То, что мой дар показывает ещё и скрытые свойства вещей, которые сами ходоки не замечают, Розе знать было необязательно. Даже с переплатой я буду работать в приличный плюс, просто потому что вижу то, чего не видят другие.

— И зачем тебе это? Переплачивать из собственного кармана?

— Система лояльности, — я улыбнулся. — Человек получает выгоду сразу, в тот же день, когда вступил в фонд. Не когда-нибудь потом, не если с ним случится беда, а прямо сейчас. Скидка на зелья, которые он всё равно покупает. Лишний золотой за добычу, которую он всё равно продаёт. Мелочь, но приятная мелочь. А приятные мелочи привязывают людей крепче, чем громкие обещания.

Роза откинулась в кресле, и вырез платья перестал отвлекать. Я заметил, как изменилось выражение её лица. Скептицизм никуда не делся, но к нему примешалось что-то новое.

— Хитро, — признала она. — Ты не просто собираешь деньги на чёрный день. Ты строишь… — она замялась, подбирая слово.

— Сеть, — подсказал я. — Люди приходят за скидками, остаются ради безопасности, а потом понимают, что уходить уже не хочется. Потому что здесь их ценят. Потому что здесь они не просто мясо для Мёртвых земель, а часть чего-то большего.

— Но рано или поздно Кривой и Щербатый всё равно узнают. И тогда…

— И тогда придётся воевать, — я не стал отрицать очевидное. — Но к тому моменту у нас будет достаточно людей, достаточно денег и достаточно влияния, чтобы выстоять. Открытая война станет для них слишком дорогой. А у меня есть кое-какие мысли насчёт того, как сделать эту войну очень короткой и очень болезненной. Для них, конечно.

Роза смотрела на меня долго, не мигая. Огонь в камине бросал оранжевые отблески на серебро её маски, и глаза её казались почти чёрными в этом свете. Она взвешивала риски, просчитывала варианты, искала подвох — и, похоже, не находила.

— Ты понимаешь, что если мы проиграем, то не отделаемся штрафом или ссылкой? Нас закопают. Обоих. И хорошо, если перед этим не будут резать на куски.

— Понимаю.

— И всё равно хочешь это сделать?

— А вы? — я посмотрел ей в глаза. — Двенадцать лет в этой норе на краю мира. Двенадцать лет прятаться за маской и делать вид, что для счастья вам хватает управления борделем. Вам не надоело?

Роза молчала долго. Огонь в камине успел просесть и снова