Ирония была такой жирной, что он почти смеялся.

Почти. Потому что смеяться в теле младенца — это пускать пузыри и гулить.

Язык.

Это стало его главной задачей. Не ходить — для этого тело ещё не готово. Не есть твёрдую пищу — это придёт само. Язык. Без языка он слеп и глух. Без языка этот мир — набор непонятных звуков и действий.

Он слушал. Каждую минуту бодрствования — слушал.

Мозг младенца — странная штука. С одной стороны — он не тянул сложные цепочки рассуждений, уставал, отключался, терял фокус. С другой — он впитывал. Как губка. Как чёрная дыра. Звуки, интонации, паттерны — всё это текло внутрь и укладывалось где-то на полках, до которых взрослое сознание не дотягивалось.

Он использовал обе системы. Взрослый разум анализировал структуру: вот существительное, вот глагол, вот указательное слово. Детский мозг запоминал звучание, мелодику, ритм. Два процессора на одну задачу. Нечестное преимущество.

Первые слова, которые он выделил из потока:

«Мара» — так отец обращался к матери. Имя. Её имя — Мара.

«Тэрн» — так она обращала к нему. Имя отца.

«Ола» — еда. Мать говорила это, когда кормила его, когда звала семью к столу, когда доставала хлеб из печи. Контекст не врал.

«Нэ» — нет. Резкое, короткое, как щелчок. Мать говорила это второму ребёнку — тому, громкому, — раз по пятьдесят на дню.

«Дэ» — да. Мягче. Теплее. С кивком.

«Кайл» — старший ребёнок. Тихий. Ему — лет десять. Худой, серьёзный, с тёмными волосами матери. Он мало говорил и много делал: таскал воду, колол щепу, помогал отцу.

«Дорн» — младший. Ну, средний теперь. Лет семь. Рыжий, конопатый, громкий, как сигнализация. Вечно куда-то лез, вечно что-то ронял, вечно получал «нэ» от матери. Он единственный, кто регулярно подходил к кроватке и строил ему рожи.

Вытаращивал глаза, надувал щёки, высовывал язык. Идиот. Но забавный идиот.

Артём — нет, его здесь назвали иначе, он слышал — в первые дни, когда мать прижимала его к себе и повторяла одно слово, снова и снова, с нежностью, от которой у него сжималось сердце…

Эран.

Его имя — Эран.

Он выстроил систему. Привычка из игр — каталогизировать, сортировать, раскладывать по полочкам. В голове он завёл «словарь»: слово, контекст, предполагаемое значение, степень уверенности. К шестому месяцу в словаре было сорок слов. К восьмому — за сотню.

Язык был красивый. Мягче русского, жёстче французского. Согласные — чёткие, как чеканка. Гласные — тягучие, мелодичные. Ударения скакали по слогам без видимой логики — или логика была, но он её ещё не уловил. Грамматика — сложная: глаголы менялись не только по лицам и временам, но и по какому-то дополнительному параметру, который он пока не расшифровал.

Он разберётся. Время у него есть.

Быт.

Пока разум работал над языком, глаза работали над миром.

Дом — одноэтажный, бревенчатый, четыре комнаты, если считать кухню. Пол — утоптанная земля, застеленная сухой травой, которую мать меняла каждую неделю. Очаг — каменный, в центре главной комнаты, дым уходил через отверстие в крыше. Мебель — грубая, ручной работы: стол, лавки, полки, сундук у стены. Кроватка Эрана стояла в углу родительской комнаты.

Окна — два, маленьких, затянутых промасленной тканью. Свет проникал, но тусклый, рассеянный. Вечерами жгли лучины — тонкие деревянные щепки, зажатые в железных держателях. Они горели быстро, коптили, воняли. Свечи были, но использовались редко — экономили.

Нет электричества. Нет водопровода. Вода — из колодца, Кайл таскал по два ведра утром и два вечером. Нет туалета — деревянная будка во дворе. Нет стекла. Нет бумаги — он не видел ни одного листа за восемь месяцев. Нет книг.

Средневековье. Классическое, без прикрас, без романтики.

Еда — простая. Хлеб, каша, похлёбка, козье молоко, изредка — мясо. Курица или кролик. Один раз отец принёс с охоты оленью ногу — и это было событием. Мара готовила её два дня: варила, запекала в глине, делала бульон из костей. Семья ела и не разговаривала — молча, сосредоточенно, с тем особенным уважением к еде, которое бывает только у тех, кто знает, каково без неё.

Артём — Эран — смотрел и запоминал. Каждую деталь. Каждый штрих. Он составлял карту мира по крупицам, как собирают пазл без картинки на коробке.

Однажды вечером — ему было около семи месяцев — он услышал разговор.

Отец вернулся поздно. Позже обычного. Мара ждала его — Эран чувствовал её напряжение по голосу, по тому, как она гремела посудой чаще, чем нужно.

Тэрн вошёл. Сел на лавку тяжело, со вздохом. Мара поставила перед ним миску.

Он не ел.

Они заговорили — тихо, чтобы не разбудить детей. Но Эран не спал. Он лежал в кроватке с закрытыми глазами и ловил каждое слово.

Он понял не всё. Процентов сорок — может, пятьдесят. Но ключевые слова вспыхивали, как маяки.

«Вестник» — кто-то приезжал. Официальный, от кого-то важного.

«Башня» — произнесённое с интонацией, от которой у матери перехватило дыхание. Не географический объект. Организация. Институт. Что-то большое, властное, пугающее.

«Маги» — это слово он узнал сразу. Мара произнесла его как ругательство. Нет — как название болезни. Тихо, с отвращением и страхом.

«Проверка» — будет проверка. Скоро.

«Дети» — проверять будут детей.

Мара замолчала. Потом — звук. Тихий, сдавленный. Она плакала? Нет — просто тяжело дышала, борясь с чем-то внутри. Тэрн встал, скрипнула лавка. Шаги. Он подошёл к ней. Обнял. Она уткнулась ему в грудь.

Он сказал что-то тихое. Успокаивающее. Эран разобрал: «Наши — обычные. Всё будет хорошо. Искра не для нашего рода.»

Искра.

Ещё одно слово для словаря. И, судя по контексту, — самое важное.

Мара подошла к кроватке. Эран зажмурился, выровнял дыхание — спит, спит, крепко спит. Она наклонилась, поправила одеяло. Её рука задержалась на его голове — тёплая, шершавая, пахнущая хлебом и дымом.

«Тальо, нэ дэрм» — прошептала она.

Он не знал точного перевода. Но понял интонацию.

«Только не мой.»

Она ушла. Легла. Дом затих.

Эран лежал с открытыми глазами, глядя в тёмный потолок.

Маги. Башня. Проверка. Искра. Дети.

Его мозг — взрослый, тренированный тысячами часов в RPG, — автоматически достроил картину. Сюжет, который он видел сотни раз в играх и книгах.

Организация магов проверяет детей на магический талант. Талантливых — забирают. Родители боятся.

Классика жанра.

Он