Мы с Кариной вышли на улицу вместе со всеми, получили грабли и вычесали траву от мусора и прошлогодних листьев. Цветы пока не сажают, рано, но клумбы убрали тоже. Странно, но здесь уклониться от субботника считается делом постыдным. Примерно, как прилюдно взять в долг, а потом не отдать. Моя жена в облегающем костюмчике смотрится чрезвычайно аппетитно. Волосы она заплела в толстенную косу, а голову накрыла кокетливой косынкой. Это у нас такая мода для хозработ. Она напевает что-то, собирая листья в мусорные пакеты. Даже меня не ломает ни капли, хотя к физической работе я не склонен совершенно. А тут свежий воздух, а вокруг замечательные люди, гномы и не менее замечательные орки всех четырех разновидностей.

Из подъезда вышел Чака, но выглядела наша главная ударная сила так, словно он пил месяц без просыпа, а потом еще столько же времени неудачно похмелялся. От него едва половина осталась. Да и двигается он медленно, то и дело присаживаясь, чтобы отдышаться. Я молча показал на него Гансу, и тот отнял у Чаки лопату.

— Пойдем, родной, — взял он его за локоть. — У меня для тебя важное дело есть. Там Косой сидит, но ты-то у нас не чета гоблину какому-то. Ты мужик ответственный.

— Что за дело? — непонимающе посмотрел на него Чака. — Я здоров.

— Шампуры будешь крутить, — терпеливо ответил Ганс. — Ты чего вышел-то? На тебе лица нет.

— Я здоров, — упрямо заявил Чака, но покорно опустился на табуретку, натужно хрустнувшую под его весом.

Ну, еще бы он не был здоров! Уруки — настоящие альфа-самцы. Им никогда не больно. Они ничего не боятся. И они никогда не болеют. Если черный урук признался, что ему плохо, значит, он уже спел погребальную песню, помолился духам предков и приготовился к смерти. Хотя, даже в этом случае он ни за что не скажет, что ему худо. Такой уж это народ.

— Ганс! — крикнула Маруся. — Скажи, чтобы двери подъезда никто не лапал в рот! Я их только покрасила нах!

— В один слой? — спросил Ганс.

— В два нах! — ответила гоблинша. — Скоро инцидент. Что же мы в рот, хуже людей будем!

Как бы это идиотски ни звучало, но очередного набега тварей из Хтони в нашем сервитуте ждали, как манны небесной. Вероятность того, что ВАИ из вольного места станут земщиной, перепугала всех не на шутку. И даже ежегодная уборка территории у нас теперь приурочена к предстоящему праздничному событию. С улиц исчезли вылезшие из-под снега окурки, пустые бутылки и трупы замерзших торчков, или, как их политкорректно называют в нашей администрации, фунгозависимых туристов.

Сервитут с воодушевлением готовился к встрече первого в этом году инцидента. Двери подъездов покрасили, а бордюры побелили. Над улицей Иркутской, по которой из леса бегут в наш район волны курвобобров и аленей, растянули кумачовый транспарант с надписью «Добро пожаловать!». Мы же теперь с хтоническим зверьем душа в душу… Неудобно перед дорогими гостями, если у нас не прибрано будет. Впрочем, это не мешало завозить в магазины целые фуры патронов и новые модели дробовиков. Да и я в свою аптеку заказал повышенный запас разрыв-травы. Сервитутский голова Флэш на митинге перед субботником пообещал, что наш район будет готов к инциденту с опережением графика, не то что к отопительному сезону. Зверя встретим, как полагается, со всем присущим жителям Ваёв радушием. Он ведь, зверь этот, гарант нашей независимости. Мы его уже так любим, что почти перестали ненавидеть. Полная шизофрения, которая, тем не менее, в точности отражает реалии нашей жизни.

— Дорогая, — спросил я. — А у вас в Омске аббревиатуры склоняют?

— Это как? — не поняла сначала Карина.

— Ну… — закатил я глаза. — Есть, к примеру, район, где стоит завод железобетонных изделий. У нас люди говорят: живу на жэбэях, иду с жэбэёв…

— Да это же неграмотно, — удивилась Карина. — Не говорят у нас так.

— Значит, это особенность местного диалекта, — успокоился я и продолжил работать граблями.

Окончание субботника означает выдачу каждому по шашлыку и по стаканчику вполне приличного плодово-ягодного. Мы с Кариной расположились на самолично убранном газоне и наслаждались ласковым апрельским солнышком. Я люблю есть мясо прямо с шампура, моя жена тоже. Это ужасно некультурно, но нам плевать. Да и всем вокруг плевать, они поступают точно так же. Мы просто едим мясо и запиваем его винцом.

— Здоров, Борян! — поднял я руку в приветствии.

Охотник из бригады Васи Тулубаева идет под ручку с женой. Нинка взяла его за живой локоть, а Наташка, их дочь лет десяти, вцепилась в железный протез, который у Борьки начинается на уровне плеча.

— Здоров, Вольт! Привет, Карина! — охотник подошел и пожал мне руку. — Отстрелялись уже?

— Да, отдыхаем, — кивнул я. — А вы?

— Да мы пораньше сегодня вышли, — ответил Борька. — Завтра с утра в лес уходим. Выспаться надо.

— Папа завтра в лес не пойдет, — сказала вдруг Наташка.

— Как это не пойду, дочь? — рассмеялся Борька. — Обязательно пойду.

— Не пойдешь, — покачала головой девочка. — Туда пока нельзя. Лес неспокоен.

— Да ты что говоришь-то такое? — растерялся охотник и виновато посмотрел на меня. — Прости ее, Вольт. Ребенок ведь. Несет невесть чего. Откуда ей знать-то?

— Ой! — закричала Наташка и выкрутила руку из хватки отца. — Выше ножки от земли! Я играю! Меня! Меня подождите!

— Действительно, откуда ей знать… — я задумчиво смотрел вслед девочке, в области солнечного сплетения которой заметил зеленоватый огонек магии. — Не ходи пока в лес, Борис. И своим парням скажи. Если хотите проверить ее слова, пусть Василий Хтонь внимательно послушает. Если хоть малейшее сомнение появится, поворачивайте назад. Иначе просто не вернетесь.

— Скажу своим, — Борька вытер вспотевший лоб. — Тебе, Вольт, я верю. Чудеса какие-то творятся. Недавно чашки по квартире летали, теперь это вот… Да что же это делается?

— Пока не знаю, — протянул я, понимая, что настроение безнадежно испорчено. — Даже догадок нет. Нам не понять путей великих