— Я не могу больше оставаться на Земле, Лес, — заявил Рэн. — Мне никогда не изменить то мнение, что сложилось обо мне у публики. На Венере же я буду почитаемым ученым и важной персоной, близкой к двору. Кроме того, мой долг — вернуть Лоаму и Воми родителям.

Была и другая причина. Я видел Рэна и Лоаму на террасе в лунном свете: её белые руки обвивали его шею, а губы прижимались к его губам. Да, он действительно займет высокое положение при Зеленом дворе, подумал я тогда с легкой грустью.

— Лети с нами, Лес, — умолял Рэн, но я мог лишь покачать головой.

Видит бог, мне этого хотелось, ведь здесь, на Земле, я столкнулся с тем же, от чего бежал он, но моя мать нуждалась в моей заботе. Лоама тоже просила меня, и недостаток слов с лихвой восполнялся красноречием её глаз. Если бы всё сложилось иначе, она… ну да что теперь, я всё равно не смог бы полететь.

Настал последний день. Я проводил маленькую группку на борт ракеты.

— В этот раз у нас тоже есть парашюты, — с улыбкой заметил Рэн, указывая на четыре свертка у наших ног. — Захватить пять вместо четырех?

Я покачал головой. Были сказаны последние слова прощания, и Лоама поразила меня до глубины души, внезапно обвив руками мою шею и поцеловав на прощание. Это был единственный поцелуй, подаренный ей мне. Я до сих пор чувствую на своих губах влажное тепло её губ…

Лифт спустил меня на землю, где меня ждали моя мать и сестра, а так же небольшая группа механиков, собиравшаяся демонтировать подъемник. Мы отошли на безопасное расстояние. Люк ракеты над нами закрылся. Мои часы показывали ровно полдень. Рэн не хотел, чтобы в этот раз его путь в космос отслеживали в телескопы.

Внезапно из камеры сгорания с ревом вырвалось пламя, взрывая дерн и поджигая деревянные части поваленного подъёмника. Ракета взметнулась вверх, оставляя за собой длинный огненный хвост. Она поднималась строго вертикально, стремительно превращаясь в черную точку, а затем и вовсе исчезла. Я долго щурился, глядя в чистое синее небо, в котором она растаяла.

Вздохнув, я опустил взгляд на землю. Блеск желтого металла привлек мое внимание. Это оказалась тяжелая золотая брошь — изображение смеющегося лица девушки, вырезанного из бледно-зеленой слоновой кости, на фоне высоких, изящных деревьев, похожих на перистые опахала с длинными ручками. Сейчас, когда я пишу эти строки, брошь лежит передо мной на столе, словно приглашение богинь Венеры для земного поклонника. Может быть, когда-нибудь я узнаю их поближе — кто знает?