Олег вернулся на прежнее место и рухнул в кресло, с наслаждением растянувшись в нем:

— Поел — можно и поспать. — бросил он, устраиваясь поудобнее.

И почти мгновенно, едва голова его откинулась на мягкий подголовник, дыхание стало ровным и глубоким. Он отключился с такой легкостью, будто в этой комнате не было двух пленниц, и других забот. Его способность мирно спать с грязной совестью пугала до мурашек.

Пока его глаза были закрыты, я жадно, по крупицам, собирала детали. Пространство комнаты было залито слепящим, слишком мирным солнечным светом. Лучи буквально плавились на бежевом ламинате, наполняя воздух древесной, успокаивающей ленью. Справа, в паре шагов от массивного изголовья кровати, зиял темный проем в смежную комнату — без двери.

Единственная кровать, широкая, с огромным матрасом, казалась новой, купленной для нас. А кресло Олега, примостившееся рядом с круглым столиком на витой ножке, стояло как страж в углу, ближе к выходу из клетки.

Я мысленно перебрала все в комнате — ничего. Ни одного предмета, который мог бы стать оружием. Значит, искать нужно было на себе. И тут я вспомнила о своих туфлях-шпильках, идеальных десятисантиметровых стилетах... Но их на мне не было.

Когда они слетели? Остались ли они на липком полу бара, когда меня тащили через танцпол? Мелькнуло унизительное видение: я, пьяная и беспомощная, болтаюсь на руках у незнакомца… ужас.

Представила, как мы выглядели со стороны, выходя из бара. Босая, не способная удержаться на ногах девка, снятая парнем за выпивку. Впрочем, какая теперь разница? Я почувствовала себя наивно и глупо. Чужое мнение и опороченная репутация — последнее о чем мне сейчас стоило волноваться.

Волосы... В моей прическе не было ни одной заколки, только резинка. Танька и вовсе ходила с распущенными. Ни ремней, ни пряжек. Ирония судьбы — самое смертоносное, что осталось при мне, была жалкая, обтянутая силиконом косточка от бюстгальтера. В лучшем случае ею можно было бы поковыряться в зубах. Жалкая пародия на оружие для жалкой пленницы.

Мои мысли метались в безысходной панике, в то время как Олег преспокойно причмокивал во сне. Я недоверчиво покосилась на него: как можно спать с такой младенческой безмятежностью, будучи монстром? Сейчас, нежась под солнечными лучами, он напоминал огненного демона. Его рыжие волосы, раскиданные по подголовнику, были похожи на языки остывающей лавы. Мой взгляд всё чаще начал останавливаться на нем.

Выждав минут двадцать, я осторожно принялась толкать Таню в бок. Сложно было предугадать, как она отреагирует на пробуждение здесь — криком, истерикой? Но мне одной не справиться с этим мужиком.

Спустя час Таня так и не отреагировала на мои попытки. Её дыхание оставалось ровным и неестественно глубоким. Может, это и к лучшему. Я бы и сама предпочла до последнего оставаться в блаженном неведении, а не мучиться часами, в ожидании неминуемой беды.

Мне нравилось смотреть в окно. За ним открывалась ухоженная территория с идеально подстриженной травой. И по этому газону, то вдалеке, то почти под самыми окнами, бесшумно шныряли огромные, коричневые псы. И вправду могут загрызть, — уже спокойно констатировал внутренний голос.

По границам участка тянулась глухая стена забора из красного кирпича, и сразу за ним виднелась настоящая тайга.

Олег спал. Таня не приходила в себя. А я, заточённая в ловушке, обречённо слушала, как где-то в лесу воркует горлица. Её нежная песня больно ранила душу. Красивый звук помогал мне отвлечься от уродливой реальности, но также попутно вселял безнадежную печаль…

Глава 6

Солнце клонилось к закату, а вместе с ним таяли и мои силы. Внутри сжался тугой узел, и мне все сложнее было бороться с низменными позывами. Выпитая с утра вода настойчиво требовала выхода. Я понимала, что терпеть уже нет возможности. Беспокойно ерзала на кровати, боясь малейшим скрипом разбудить Олега. В голове прокручивались унизительные варианты, вплоть до самого отчаянного — напрудить в постель.

Вздохнув, я собрала волю в кулак и начала медленно, крадучись, сползать на пол. В этот момент боковым зрением уловила движение в кресле. Резко обернувшись, я застыла на полпути, так и не коснувшись ногами пола.

Олег сидел собранно и тихо, словно кот следящий за мышью. Ни следа от недавней дремоты. Его оценивающий взгляд скользнул по мне, заставляя внутренне сжаться.

— Мне нужно в туалет, — пробормотала я, оправдываясь, и все же поставила тяжелую, одеревеневшую ногу на пол.

— Сейчас грохнешься, — равнодушно констатировал он. — Дай подсоблю.

Олег неспешно подошел, а я… я не стала сопротивляться. Что ж, раз уж выбрала роль слабой и беспомощной, придется играть ее до конца. Пусть ведет меня в уборную, пусть смотрит как я сгораю со стыда. Таня часто говорила, что женская слабость — самая изощренная форма хитрости. Пусть он верит в мою беспомощность. Пусть думает, что я не сделаю и шага без его поддержки и уж тем более не решусь на побег.

Однако на деле его помощь оказалась очень кстати — едва я встала, в ногах проявилась неподдельная слабость. Без его поддержки я бы рухнула.

Крепко взяв за талию, он потихонечку повел меня и я невольно приникла к нему, в попытке сохранить равновесие.

Соседняя комната без двери оказалось уборной. Стерильный кафель на полу, стенах и потолке блестел белым холодом. «Кровь со стен смывать удобно», — промелькнула невеселая догадка. Вся обстановка была аскетичной: раковина, биде, унитаз и душевая лейка в углу. Никакой душевой кабинки — только поржавевший слив в полу.

Отдельным испытанием стала моя облегающая юбка-карандаш. Еще один насмешливый укол судьбы в моё и так потрепанное достоинство. Сама бы я с ней не справилась, и мне пришлось сообщить об этом ему.

Обманывать может все что угодно, но не мужской похотливый взгляд со зрачками-блюдцами. Его глаза пугали меня, и, чтобы спрятаться от этого блеска, я прижалась лбом к его груди, нервно вцепившись пальцами в шею.

— Только слово попробуй сказать! — прошипела я, пока он задирал юбку и стаскивал трусики, усаживая на холодный фаянс. — И я мимо лужу сделаю!

— А не боишься, что мордочкой натыкают? — снизу послышалось унизительное журчание.

— Бояться уже поздно, Олежа. Поезд уехал, перрон пустой, — ответила я на понятном только ему языке, вспомнив старый фильм про шпану.

— Уважаю! Моя школа, — потрепал он меня по макушке, будто послушного пса между ушей.

Ловко притянув обратно к груди, он закинул мои руки себе на шею. Пригвоздил взглядом. Казалось, он сочувствовал моему жгучему смущению и пытался избавить от лишних унижений, не разглядывая меня снизу.