Поморгав, я посмотрел на эту крепкую горку — дом для букашек был надёжно упечатан на ночь. И в голове всё прояснилось. Это ловушка.

Я выхватил топор и ударил по Эйе. Но лезвие прошло сквозь неё, не причинив никакого вреда.

Эйя усмехнулась. В её улыбке исчезла мягкость, осталась только холодная насмешка.

— Всё равно уснёшь. Все спят. И ты будешь спать… вечно.

— Нет! — крикнул я. — Исчезни, демон!

Я бросился к телеге, к Рувену, стал трясти его за плечи.

— Эй, вставай, старик! Вставай!

Но он даже не шелохнулся. Тогда я нырнул к Каллину, пытался поднять его, а затем Ингрис. Никто не реагировал. Лошади тоже спали, будто мёртвые. Я понял, что не смогу их разбудить. Туман был ядовитым. Он держал их, словно паутина.

Я огляделся. На поляне больше ничего не было, нечего было взять мне в руки, нечем ударить, если даже топоры не справились. Ничего здесь нет, только… огонь.

Я разжёг костёр сильнее, подбросил сухих веток, чтобы пламя взвилось выше и отогнало хоть немного тумана. Пока я кормил огонь, Эйя исчезла, растворилась в ночи. Не знаю, ушла ли она сама или просто растаяла.

Я бродил вокруг костра, не позволяя себе даже присесть. Только бы не сомкнуть глаз, только бы не упасть рядом с остальными. Всё тело ныло от усталости, но я заставлял себя двигаться, шаг за шагом, кружа вокруг огня. Круг за кругом, словно мотылек, что рискует обжечь себе крылья и рухнуть навсегда.

Когда первые лучи рассвета прорезали горизонт и макушки елей окрасились красным, я снова попробовал разбудить друзей. Туман отступил. Он был порождением ночи, и дневной свет разрушил его власть.

Я схватил старика за плечи и хорошенько тряхнул.

— Ой, Эльдорн, да что ты так меня трясёшь, — пробормотал Рувен. — Дай ещё поспать. Рассвет только…

Каллин же приподнялся на локте и спросил с удивлением:

— А что же ты меня ночью не будил на дежурство? Сам, выходит, всю ночь охранял лагерь?

Даже Ингрис проснулась и вышла из шалаша, пошатываясь.

— О боги! — воскликнул Рувен. — Тебе нельзя вставать! Ляг скорее! Ты ранена!

Ингрис потрогала повязку, сорвала её. Рана под ней была затянувшаяся, розовая, свежая, будто ей не один день.

— Что здесь произошло? — прошептала она.

Каллин нахмурился, почесал бороду.

— У меня борода стала длиннее… за одну ночь. Так не бывает.

— Мы здесь не ночь и не день, — сказал я. — И, может, не одну неделю. Этот туман… сонный дурман… он усыпил всех.

Я показал на большой муравейник.

— Вчера этого здесь не было. Вернее… тогда, когда мы пришли. За ночь муравьи не могли построить такое.

Я посмотрел на Ингрис.

— И у неё затянулась рана. Быстро. Слишком быстро.

Мы стояли молча, осматривая лагерь, понимая, что ночь, которую мы провели здесь, была вовсе не ночью. Время на этой поляне текло иначе.

— Но как? Как это может быть? — воскликнул Каллин.

— Ко мне приходил лесной дух, Эйя, — сказал я. — Уговаривал поспать.

— Эйя? — выдохнул испуганно Рувен. — Да неужто Эйя? Никто не может о ней рассказать… Это дух забвения. Если он шепчет путнику поспать, тот засыпает навсегда. И уже не просыпается.

— Смотрите! — воскликнула Ингрис, отодвигая кусты и указывая на соседнюю поляну.

Там лежали скелеты. Изодранные одеяния, ржавые доспехи, выцветшие лохмотья. Кто-то сидел, привалившись к стволу дерева. Кто-то лежал у кострища, давно выгоревшего, но всё ещё обозначенного камнями. Они выглядели так, будто прилегли спать и больше не поднялись.

— Этот туман усыпляет путников, — сказал Рувен. — Они умирают от истощения, ведь во сне они не едят и не пьют. Сладкая и безболезненная смерть.

Он передёрнул плечами.

— Но как ты, Эльдорн, проснулся? Обычный человек не может противостоять Эйе. Только носитель валесарийской крови знатных родов не подвержен такой черной магии. А ты варвар. Гельд из северных племён.

— Возможно, и у гельдов кровь не так проста, — сказал я.

Спросить об этом мне было больше не у кого.

— Не знаю. Не слышал про такое, — замотал головой Рувен. — Но объяснения другого нет. Наверное, так оно и есть…

Он перевёл взгляд на Ингрис.

— Одно радует. Демон исцелил её. Потому что ему нужно, чтобы жертва спала спокойно и умирала долго, месяц-два лежа во сне.

Я кивнул.

— Это был не туман. Это были чары. Тут и нет болота поблизости. Это были болотные чары, а не настоящая сырость. Нам нужно уходить отсюда. Как можно быстрее и как можно дальше.

— Верно, — согласился Калин. — Укроемся там. И решим, как быть дальше.

— Идти будем, пока не найдём хижину твоего брата, — кивнул я кузнецу. — Никаких привалов. И тем более никаких снов. Второй раз я могу и не проснуться.

* * *

Вархан вошёл в покои королевы уже после того, как ночь опустилась на Вельград.

— Ты совсем потерял стыд, — укоризненно проговорила Кассилия, но без злобы и не стремясь обвинить. — Надеюсь, тебя никто не видел.

— А если и видел, что нам с того, — холодно ответил архонт войны. — Мне надоело прятаться по углам.

— Но ты понимаешь, — продолжила королева, — наши отношения вне закона. Мы не обычные люди, мы стоим во главе империи. Все взоры денно и нощно обращены на нас.

Вархан плотно закрыл дверь, запер её изнутри. В руках у него была высокая корзина, накрытая полотенцем.

— Что это ты принёс? — спросила Кассилия, позволяя себе улыбнуться.

Он поставил корзину на стол. Под полотенцем лежали румяные спелые фрукты и два кувшина вина.

— Отпраздновать или залить горе. Как получится, — сказал Вархан.

— Что отпраздновать? Какое горе? О чём ты… — Кассилия нахмурилась.

— Всё зависит от тебя, — произнёс Вархан. — Либо я буду пить с тобой вино, радуясь свалившемуся на меня счастью, либо буду запивать горе.

— Туманно говоришь ты сегодня, Вархан. Что ты задумал?

Он посмотрел ей в глаза и сказал ровно:

— Император мёртв. Стране нужен новый правитель.

Кассилия вздрогнула.

— Нет, не подумай. Я не претендую, — продолжил Вархан. — Но я хочу быть с тобой по закону. Не прятаться. Не ловить себя на мысли, что делаю что-то постыдное. И прямо смотреть в глаза людям.

Он шагнул ближе.

— Я готов разделить с тобой любые тяготы жизни и бремя правления. И клянусь тебе в верности. До смерти…

— Хм… — проговорила Кассилия, удивлённо глядя на него. — Почему ты заговорил о верности? Ты и так мне верен. Ты помогаешь мне во всём, и тебе нет равных. Я разделяю с тобой ложе, потому что сама