— Привет, родная, — прошептал я, поднимаясь к ней. — Опять я поздно. — Устало улыбнулся я, обнимая её.

Она молча прижалась ко мне. От её волос пахло лавандой и молоком. Я уткнулся носом в её макушку, чувствуя, как напряжение последних дней начинает медленно отступать, растворяясь в этом тепле.

— Ты совсем себя загнал, — тихо сказала она, проводя ладонью по моей щеке, заросшей колючей щетиной. — Сашка сегодня целый день к двери бегал. Всё «папа» да «папа». А папы нет.

Стыд кольнул сердце острее, чем ледяной ветер на просеке. Я действительно стал призраком в собственном доме. Приходил, когда они уже спали, уходил, когда ещё не проснулись.

— Спит уже? Загляну к нему, — сказал я.

— Зайди. Только тихо, он только угомонился. Зубы режутся, капризничает.

В детской горел ночник под колпаком из матового стекла — одно из первых моих изделий. В кроватке сопел мой сын. Александр Егорович Воронцов. Ему было уже почти полтора года. Крепкий, сбитый бутуз, раскинувшийся во сне «звездочкой».

Я осторожно поправил одеяло. Рядом с подушкой, вцепившись в него маленькой пухлой ручонкой, лежал… штангенциркуль. Старый, деревянный, с закругленными краями, который я когда-то принёс с завода и неосмотрительно оставил на столе.

— Он с ним не расстается, — прошептала Машка, вошедшая вслед за мной. — Весь в отца, — улыбнулась она.

Я осторожно коснулся пальцем его щеки. Она была бархатной и теплой. Сашка завозился, чмокнул губами и вдруг, не открывая глаз, пробормотал что-то похожее на «дай».

— Дам, сынок, — беззвучно ответил я. — Я дам тебе такой мир, в котором тебе не нужно будет воевать за каждый шаг прогресса. Мир, где телеграф будет обыденностью, а не чудом. Только дай мне время.

Я стоял над кроваткой, наверное, полчаса, просто глядя на него. Это был мой якорь. Моя главная мотивация. Не Империя, не Наполеон, не амбиции «попаданца». А вот этот маленький человек с деревянным инструментом в обнимку. Ради него стоило грызть землю, вязать узлы на морозе и воевать с невидимым «Инженером».

* * *

Следующие два дня я, наплевав на графики и истерики Николая Фёдорова, провёл дома. Мне нужна была эта пауза. Нужно было вспомнить, ради чего всё это делается.

Утром, когда я спустился к завтраку, Сашка уже был на кухне. Он сидел на полу, окружённый деревянными кубиками — моя личная разработка, идеально отшлифованные. Увидев меня, он замер, неуверенно глядя снизу вверх.

— Папа, — протянул он, и в этом слове была и радость узнавания, и робость от долгой разлуки.

— Иди сюда, разбойник, — я присел на корточки, раскрывая руки.

Он посмотрел на маму, словно спрашивая разрешения, и она подтолкнула его:

— Иди, Сашенька.

Сашка топнул ко мне, неуверенно, на полусогнутых ножках, как ходят все дети в этом возрасте. Я подхватил его, поднял, и он засмеялся — звонко, радостно.

— Папа! — закричал он уже уверенно, хлопая меня ладошками по щекам. — Папа! Дай!

— Что дать? — засмеялся я, удерживая его упитанное тельце.

— Дай! — он показал на стол, где лежал тот самый штангенциркуль. Маша положила его туда специально.

— Ах ты инженер, — пробормотал я, беря инструмент и протягивая сыну. — На, изучай.

Сашка схватил штангенциркуль обеими ручонками и начал сосредоточенно открывать и закрывать губки, наблюдая, как они движутся. Его личико было серьёзным, сосредоточенным. Он не баловался, не бросал игрушку. Он… изучал.

Маша обняла меня со спины, положив подбородок мне на плечо.

— Видишь? — прошептала она. — Я же говорила. Я дала ему деревянную ложку, красивую погремушку, которую бабушка твоя привезла. Он всё бросил. Из всего, его только он заинтересовал. Крутил, мерил, прикладывал к игрушкам.

— Вижу, — я поцеловал её в висок. — Вырастет будет инженером.

— Есть в кого, — рассмеялась она.

Я провёл с ними весь завтрак. Сашка сидел у меня на коленях, мусолил штангенциркуль и периодически тыкал им в кашу, пытаясь измерить глубину тарелки. Маша рассказывала о домашних делах, о том, что бабушка прислала письмо, что Матрёна жалуется на крыс в погребе, что Дашка просит купить новую прялку.

Обычные, земные вещи. И я слушал, кивал, отвечал, стараясь не думать о линии, о канатах, о диверсантах.

Мы строили башни из кубиков, и я с удивлением обнаружил, что сын уже пытается складывать их не просто в высоту, а с перевязкой швов, как настоящий строитель. Когда одна башня обрушилась, он не расплакался, как обычные дети, а сосредоточенно начал строить заново, меняя порядок кубиков.

— Весь в папу, — повторила Маша, сидя рядом с вышиванием. — Упорный.

В эти моменты я был абсолютно счастлив.

* * *

Осень в этом году была странной, словно взбесившейся. То мокрый снег, то заморозки, а потом вдруг, в конце октября, подул тёплый, влажный ветер с юга. Температура скакнула вверх, снег превратился в грязную кашу, а воздух стал тяжёлым, наэлектризованным, как перед бурей.

И буря пришла.

Я проснулся среди ночи от грохота, от которого задрожали стёкла в оконных рамах. Комнату озарила ослепительная бело-синяя вспышка, выхватив из темноты испуганное лицо Маши.

— Господи, Егор, что это? — прошептала она, прижимая руки к груди. — Зимой? Гроза?

— Аномалия, — буркнул я, вскакивая с постели и подходя к окну.

За стеклом творилось светопреставление. Небо, затянутое низкими свинцовыми тучами, разрывали ветвистые молнии. Они били в землю с яростью, несвойственной даже летним грозам. Гром не умолкал ни на секунду, сливаясь в сплошную канонаду. Дождь хлестал в стекло с такой силой, словно хотел пробить его насквозь.

— Не к добру это, — пробормотала Маша, крестясь. — Ой, не к добру. Старики говорят, зимняя гроза — к большой беде или к войне.

— Спи, — я задёрнул штору, хотя у самого на душе скребли кошки. — Это просто атмосферный фронт. Тёплый воздух столкнулся с холодным. Физика, Маша, просто физика.

Но физика в эту ночь была настроена против меня. Я стоял у окна и думал о линии. О наших столбах, торчащих на открытых полях. О проводе, протянутом между ними. Молния ищет самую высокую точку. Что если…

— Господи,