— До Помахово было лето, Саша! — я ударил ладонью по столу. — И пролёты мы там делали короче. А сейчас мы идём через леса, через овраги, где столбы будут стоять редко. Зимой на проводе нарастёт пуд льда. Медь растянется, истончится и лопнет. Мы построим линию, которая умрёт в феврале.

В кабинете повисла тишина. Тяжёлая, ватная.

— И что вы предлагаете? — тихо спросил Николай. — Заменить медь на железо? Но сопротивление… Сигнал затухнет через пять вёрст.

— Нет. Медь остаётся для тока. Но нам нужен хребет. Скелет, который возьмёт на себя нагрузку.

Я взял со стола толстый пеньковый канат, просмолённый, грубый, пахнущий дёгтем. Рядом положил тонкий медный провод в нашей новой чёрной изоляции.

— Мы пустим их парой, — я начал прикладывать провод к канату. — Канат натягиваем между столбами как струну. Он держит вес. Он держит ветер. А медный провод… мы подвязываем к нему снизу. Свободно, без натяжения.

Я схватил кусок шпагата и быстро примотал провод к канату в двух местах.

— Вот так. Канат — несущий элемент. Провод — только передатчик сигнала. Если дерево упадёт на линию — канат выдержит или спружинит. Если лёд налипнет — он налипнет на толстую пеньку. Медь останется целой.

Александр смотрел на мою конструкцию с ужасом.

— Егор Андреевич… — прошептал он. — Вы понимаете, что это значит?

— Понимаю.

— Это значит… — голос студента сорвался на крик. — Это значит двойную работу! Нам нужно не просто тянуть провод. Нам нужно тянуть канат! Нам нужно вязать их каждые полметра! Это тысячи узлов на версту! Это… это замедлит нас втрое!

— Не втрое, — возразил я холодно. — Но замедлит.

— Люди и так валятся с ног! — Александр вскочил со стула. — Бригады на пределе! Они спят по четыре часа! Если я скажу им, что теперь надо тащить ещё и бухты с канатами, что надо висеть на столбах и вязать узлы… они взбунтуются! Мужики просто бросят всё и уйдут!

Николай Фёдоров молчал, глядя в пол. Он был старше и понимал то, чего не хотел принимать юношеский максимализм Зайцева. Он понимал, что я прав.

— А ещё, — добавил я, добивая их, — это усложнит жизнь диверсантам. Перекусить медную проволоку кусачками — секунда дела. А попробуй перепили на высоте висящий просмолённый канат в палец толщиной, когда он качается под ветром. Это защита, Саша. От дурака, от природы и от врага.

— Мы не успеем до зимы, — глухо сказал Николай. — С такой технологией — не успеем.

— Значит, найдём больше людей, — отрезал я. — Нам нужны не инженеры, а простые руки. Бабы, подростки. Вязать узлы ума не надо. Пусть вяжут на земле, до подъёма на столбы. Готовим «косу» внизу, поднимаем уже в сборе.

Я подошёл к Александру и положил руки ему на плечи. Он дрожал от напряжения и обиды.

— Саша, я знаю, что прошу невозможного. Но представь: мы построили линию. Императрица прислала поздравления. А через неделю буран — и связи нет. Тишина. И мы ползаем по сугробам, ищем обрывы, которых сотни. Это будет не просто провал. Это будет позор. Лучше мы сдохнем от усталости сейчас, но сделаем вещь, которая простоит сто лет.

Он дёрнул плечом, сбрасывая мою руку, и отвернулся к окну.

— Люди проклянут нас, — буркнул он.

— Пусть проклинают. Лишь бы работали.

— А что делать с участком до Помахово? — вдруг спросил Николай, и этот вопрос прозвучал как выстрел в спину. — Там шестьдесят вёрст. Голая медь. Изоляция старая, но это полбеды. Там нет несущего троса.

Я стиснул зубы так, что заныли челюсти. Это было самое больное.

— Придётся возвращаться, — выдавил я. — Не всем. Сейчас все продолжают гнать на Москву, но уже по-новому. А вот одну бригаду… самую надёжную… придётся снять и отправить назад. Укреплять тылы. Подвешивать канат к уже висящей линии.

— Они взвоют, — констатировал Николай. — Переделывать сделанное — хуже нет работы.

— Взвоют, — согласился я. — Значит, я поеду к ним сам. И объясню.

* * *

На следующий день я стоял на просеке, верстах в десяти от Тулы. Ветер швырял в лицо ледяную крупу. Передо мной, переминаясь с ноги на ногу и кутаясь в армяки, стояла бригада тех самых мужиков, что начинали стройку первыми. Крепкие, бородатые, привычные к любой работе, сейчас они смотрели на меня исподлобья, хмуро и недоверчиво.

Рядом со мной стояла телега, гружённая бухтами толстого пенькового каната, пропитанного дёгтем так, что запах перебивал свежесть леса.

— Значит так, братцы, — начал я, стараясь говорить громко, чтобы перекричать ветер. — Дело меняется. Провод, что мы вешали, слаб оказался. Зиму не сдюжит.

По рядам прошел ропот. Кто-то сплюнул.

— Это что ж, барин, — подал голос Степан, старший бригады, — сызнова всё? Снимать, да по новой крутить? Мы ж его тянули, жилы рвали…

— Снимать не надо, — я подошёл к телеге, взял конец каната. — Надо укрепить. Вот этот трос натянуть поверху, от столба к столбу. А провод наш к нему подвязать. Крепко.

— Да ты смеёшься, Егор Андреевич! — выкрикнул молодой парень — Ванька, из задних рядов. — Это ж на каждый столб лезть! А их тыщи! Мы ж думали — всё, готово дело, на Москву пойдём, а тут… назад ворочаться? Как раки?

Ропот усилился, перерастая в гул. Я видел в их глазах не просто лень, а тупую, тяжёлую обиду человека, чей труд обесценили. Они гордились этой линией. Они хвастались в кабаках, что «молнию для царицы тянут». А теперь выходило, что сделали они дрянь.

— А платить как будешь? — хмуро спросил Степан. — За переделку-то? Или за так, за «спасибо баринское»?

— Платить буду вдвойне, — громко сказал я. Гул стих. — За каждую версту с тросом — двойной оклад. И водки по чарке в день, для сугреву. Но делать надо быстро. Не сделаем до снегов — всё рухнет. И тогда не то что денег, тогда и головы не сносить. Ни мне, ни вам. Дело государево.

Степан подошёл к телеге, потрогал канат, понюхал пальцы, испачканные дёгтем.

— Тяжёлый, зараза, — проворчал он. — И липкий. Весь кафтан изгадишь.

— Зато вечный, — сказал я. — Степан, ты же дом строил? Крышу