Лыков сидел на дне немецкой траншеи, во второй линии, и ел хлеб. Хлеб был из вещмешка, чёрствый, вчерашний, и крошился, и крошки падали на китель, и Лыков стряхивал их машинально, и рука при этом не дрожала, хотя час назад дрожала, а два часа назад нет. Ритм, знакомый по прошлым боям: тело отпустило, и следующие два часа будут спокойными, а потом — снова вперёд, и снова дрожь, и снова покой.

Рядом сапёр, тот, что резал проволоку, сидел и смотрел на свои руки. Руки были в порезах от проволоки, и порезы кровоточили, и сапёр не перевязывал их, а просто смотрел, как кровь стекает по пальцам и капает на немецкие доски немецкого настила.

— Перевяжись, — сказал Лыков.

— Потом, — сказал сапёр. — Там ещё третья линия. Ещё резать.

Лыков доел хлеб. Допил воду. Встал.

Третья линия через полтора километра. За ней противотанковый ров. За рвом открытая дорога на юго-запад, к Полоцку. До Полоцка семьдесят километров. Но это были уже не его семьдесят километров; его были полтора — до третьей линии, до рва, и если он пройдёт эти полтора, другие пройдут остальные, и если не пройдёт — другие всё равно пройдут, потому что на плацдарме двадцать тысяч человек, и двадцать тысяч пройдут, даже если этих восьмисот не станет.

— Батальон! Построение через десять минут. Третья линия — наша.

Глава 35

Выбор

Штаб-квартира ОКХ располагалась в Лётцене, в Восточной Пруссии, в комплексе бетонных зданий, окружённых соснами и проволокой, и Гальдер работал в кабинете на втором этаже, с двумя окнами, выходившими на озеро, которое он не видел, потому что окна были зашторены: сентябрьское солнце мешало читать карту, а карту Гальдер читал с шести утра и к девяти прочитал четырежды, и каждое прочтение делало картину не яснее, а хуже.

На карте, приколотой к планшету, стояли два красных кружка — два участка прорыва, отмеченных оперативным дежурным ночью. Южный: Кирпонос, район Апостолово — Каменка, прорыв на глубину тридцать километров за пять с лишним недель, направление — Никополь. Северный: Конев, плацдарм на Двине, расширение с четырёх до двенадцати километров за двое суток, направление — Полоцк.

Между двумя кружками — тысяча километров фронта, который держался. Но держался он на том, что оба кружка были малы, и на том, что резерв — 11-я танковая дивизия в Бобруйске, семьдесят два танка, десять тысяч человек — стоял посередине и мог за неделю дойти до любого из них.

Теперь оба кружка росли одновременно, и «неделя» означала, что дивизия успеет только к одному.

Телефон зазвонил в девять двенадцать. Гальдер снял трубку.

— Герр генерал-полковник, — голос Клейста был ровным, как всегда: Клейст не повышал тон, даже когда положение требовало крика, и ровный тон означал, что дела плохи: когда дела хороши, Клейст позволял себе лёгкую иронию, а когда плохи — становился официален. — Русские возобновили наступление на участке Апостолово — Каменка. Сегодня ночью форсировали Каменку в двух местах, южнее моста, который мы взорвали позавчера. Переправились пехотой, наводят понтоны. К утру на южном берегу — не менее полка. 125-я пехотная отходит на промежуточный рубеж. Рубеж не оборудован: не было времени.

— Что у вас в резерве? — спросил Гальдер.

— Нет. Всё в линии. Я снял батальон с правого фланга, но это затычка, не решение. Если русские введут танки на плацдарм за Каменкой, 125-я не удержит. Мне нужна ваша дивизия.

Гальдер не ответил. Не потому, что не знал ответа, а потому, что ответ зависел от второго телефонного звонка, который ещё не прозвучал, но прозвучит.

— Я доложу решение до полудня, — сказал Гальдер. — Держите рубеж. Используйте артиллерию, авиацию — всё, что есть. Полдня.

— Полдня, — повторил Клейст. В тоне не было ни обиды, ни удивления. Клейст понимал. — До полудня.

Положил трубку. Гальдер посмотрел на часы. Девять пятнадцать. Клюге позвонит через полчаса, может раньше: Двина — это его участок, и прорыв на Двине — угроза его флангу, и Клюге, в отличие от Клейста, будет не просить, а требовать, потому что Клюге — человек, который считает, что его фронт всегда главный.

Гальдер встал. Подошёл к карте на стене — большой, стратегической, от Баренцева моря до Чёрного. Стоял и смотрел. Два кружка. Один резерв. Арифметика, в которой нет правильного ответа.

Южный вариант: отправить 11-ю танковую к Клейсту. Два дня марша, на третий — контрудар по русскому плацдарму за Каменкой. Семьдесят два танка, десять тысяч человек — достаточно, чтобы сбросить полк обратно за реку и закрыть дыру. Никополь спасён. Марганец — стратегический ресурс, без него Рур не варит броневую сталь, и без броневой стали через полгода не из чего делать танки. Но: если дивизия уйдёт на юг, северный участок — Двина, плацдарм Конева — останется без прикрытия. Клюге держит его двумя потрёпанными пехотными дивизиями, и если русские введут на плацдарм свежие силы — а они введут, они уже ввели три дивизии, разведка засекла эшелоны, — Клюге не удержит, и прорыв на Полоцк отрежет группу армий «Центр» с севера.

Северный вариант: отправить 11-ю танковую к Клюге. Три дня марша, дольше — дороги хуже, мосты слабее. На четвёртый — контрудар по расширяющемуся плацдарму, пока он не стал слишком большим. Фланг «Центра» спасён, Полоцк недосягаем. Но: Клейст остаётся один, без резервов, и Кирпонос продолжает давить, и Никополь — в пятнадцати километрах, но темп русских падает: первую неделю — три километра в день, сейчас — меньше одного. У Клейста есть время, но не бесконечно.

Гальдер вернулся к столу, взял карандаш. Развернул чистый лист и начал писать не приказ, а расчёт, столбцом: что потеряем, что получим, что стоит дешевле.

Никополь. Марганец. Без марганца: броневая сталь — через шесть месяцев дефицит. Через год — критический. Запасы на складах Рура — на четыре месяца. Итого: потеря Никополя создаёт проблему через четыре-шесть месяцев, не сегодня.

Полоцк. Фланг группы армий «Центр». Без фланга: русские выходят