Рыжов меня увидел издалека и сразу пошёл навстречу — с тем выражением лица, которое он обычно включал, когда ему нужно одновременно казаться доброжелательным и оставаться опасным.

— Константин Витальевич, — сказал он, будто мы не виделись сто лет. — С наступающим.

— И вас, Пётр Тимофеевич.

Он смерил взглядом пакет в моей руке.

— Опять что-то полезное? — спросил он, как будто поддевал. — Вы, Костя, даже подарки делаете с расчётом.

— А как иначе, — ответил я. — У нас дефицит не только по товарам, но и по глупостям.

Рыжов хмыкнул. Потом наклонился чуть ближе и, понизив голос, сказал:

— Жена передаёт спасибо. Машина — как новая. И да… — он выдержал паузу, — я всё понял. Про рычаги.

Я посмотрел на него.

— Это хорошо, — сказал я. — Потому что Новый год — плохое время для лишних рычагов.

Он снова хмыкнул, уже без злости, и махнул рукой:

— Ладно, иди. У тебя сегодня, я вижу, план другой.

Инна стояла рядом, поправляла мне воротник и смотрела на зал так, как смотрят люди, которые в любой момент готовы улыбнуться — и так же быстро понять, что улыбка сейчас не к месту.

— Ты опять весь в себе, — сказала она тихо.

— Я всегда думаю, — ответил я. — Но сегодня можно думать медленнее.

«Рекомендую думать в прежнем темпе, — сообщил „Друг“. — На мероприятии присутствует повышенное количество наблюдателей. Формат: „праздник с протоколом“.»

«Спасибо, — мысленно отозвался я. — Ты умеешь подарить настроение».

Зал на втором этаже был полон людей, которые делали вид, что просто пришли поздравить друг друга. Дипломаты, военные, торговые представители, пара врачей — «для приличия», несколько кубинцев из правительства и спортивного комитета, и, конечно, те, кто всегда присутствует рядом, но никогда не «присутствует» официально.

Где-то у стола с закусками стоял Рыжов. Он был в окружении пары людей, улыбался широко и ровно, как человек, который умеет улыбаться так, чтобы никто не понял, что у него внутри. Рядом мелькнула его жена — нарядная, решительная, с тем видом, который говорит: «все здесь сегодня будут вести себя прилично, потому что я так решила».

Я поймал взгляд Рыжова на секунду. Он кивнул мне почти дружески — и в этом кивке я услышал продолжение нашего последнего разговора: «мы ещё вернёмся».

Не успел я отойти, как сзади тихо возник Филипп Иванович.

— Как празднуется? — спросил он.

— Стараемся, — ответил я.

Он оглядел зал, как будто считал не людей, а риски.

— Запомни, Костя. Лучшие операции иногда делаются под музыку. И худшие тоже.

— Оптимистично.

— Реалистично.

Мы подошли ближе к центру, где уже готовили короткую «официальную часть». На столах стояли тарелки с селёдкой под шубой, оливье и чем-то кубинским — жареные бананы и маленькие пирожки, которые местные умудрялись делать так, что даже нам это было вкусно. Из напитков — советское шампанское, ром, и какое-то красное вино.

Ведущий — кто-то из посольских — постучал ложечкой по бокалу. Разговоры стихли.

— Товарищи, друзья… — начал он так, будто сейчас будет доклад о надоях.

Я уже приготовился к стандартному набору слов про «укрепление», «мир» и «победу», когда «Друг» коротко щёлкнул у меня в голове.

«Внимание. У входа в зал движение группы повышенной охраны. Вероятность: прибытие высокопоставленного лица кубинской стороны.»

Я внутренне выпрямился.

И через минуту зал действительно изменился — не громко, не театрально, а как меняется воздух, когда открывают дверь в другую реальность.

Появился Фидель.

Не в парадном блеске, а в своём привычном — военная форма, борода, взгляд, который умеет одновременно быть усталым и живым. Рядом — несколько кубинцев из охраны и человек из их аппарата, который шагал на полшага позади, как тень.

Гул прокатился по залу — люди поднялись. Кто-то заулыбался слишком широко, кто-то — наоборот, сделал лицо «как положено».

Фидель поднял ладонь, будто отмахнулся от лишних церемоний.

— Садитесь, — сказал он по-испански. — Сегодня не митинг.

Он прошёл вперёд, поздоровался с послом, с несколькими знакомыми кубинцами, кивнул Филиппу Ивановичу — и вдруг посмотрел в мою сторону. Я почувствовал, как у меня на секунду пересохло во рту: не от страха, а от того самого ощущения, когда понимаешь — сейчас тебя будут «видеть», а не просто знать.

Фидель подошёл ближе. Остановился напротив меня, словно специально выбрал место, где нас могут слышать только те, кто должен слышать.

— Доктор, — сказал он, и в его голосе было то, что редко бывает у больших лидеров на людях: простая человеческая интонация. — Вы умеете делать то, что многие считают невозможным.

Я хотел ответить что-нибудь нейтральное — «служим делу», «работаем», — но он не дал мне уйти в формальности.

— Вы почти заставили меня снова почувствовать себя человеком, — сказал он, и уголок его рта дрогнул. — А это иногда труднее, чем победить врага.

Я коротко кивнул.

— Команданте, — сказал я. — Я просто сделал то, что должен был.

— «Должен» — это слово, которым обычно оправдывают подвиги, — отрезал он. — А я предпочитаю благодарить за подвиги, пока люди ещё живы.

Он повернулся к человеку из аппарата. Тот шагнул вперёд и подал небольшую коробку — аккуратную, тёмную, с простыми латунными защёлками. Без лишней роскоши, но видно было: вещь сделана не «на отцепись».

— Это вам, — сказал Фидель. — Лично.

Я открыл коробку.

Внутри лежал небольшой дорожный хьюмидор — крепкий, с мягкой подкладкой и внутренней частью которая была выстлана древесиной испанского кедра, разделенный на несколько секций во избежание смешения запахов сигар разных сортов. Его изюминкой являлся электронный увлажнитель, автоматически включающее мелкодисперсный распылитель тогда, когда влажность внутри падала ниже заданного уровня. Также он был снабжен цифровым гигрометром. И рядом — письмо. Небольшой лист, написанный от руки.

Я не стал читать вслух. В таких вещах вслух читают только те, кто не понимает, что такое границы.

Но я увидел первую строчку и всё понял.

— Узнаю руку и почерк Эль-Текнико Comandante.

Фидель наклонился ближе и добавил тихо, так, чтобы слышал только я:

— Сигары — это смешно, да? Но это честно. Вы лечите — я даю то, что у меня есть настоящего. И ещё… — он чуть прищурился, — у меня теперь есть одна просьба. Не сейчас. После праздника. Вы умеете делать из смерти скучную статистику. А мне это нравится.

— Я понял, — сказал я так же тихо.

Филипп Иванович стоял рядом, и по его лицу я видел: он фиксирует каждое слово, но не вмешивается. Потому что