— Алё, — наконец раздалось в трубке. Голос бабули. Сначала настороженный, потом — узнающий, и сразу мягче. — Алё, хто гэта?

— Гэта я, бабуля… Костя. (Это я, бабушка… Костя.) З Гаваны. (Из Гаваны.)

Там на секунду стало тихо. Я представил, как у них в Гомеле на кухне лампа над столом даёт жёлтый кружок света, как дед, наверное, сидит рядом и делает вид, что «не подслушивает», хотя у него ухо всегда было и есть чуткое.

— Божачкі… (Божечки…) Костачка! (Костик!) Ты жывы? (Ты жив?)

— Жывы, бабуля. (Жив, бабушка.) Усё добра. (Всё хорошо.) Не хвалюйся. (Не волнуйся.)

— Дзе ты там… на тым востраве… (Где ты там… на том острове…) Халера яго ведае… (Чёрт его знает…) — в её голосе уже проскакивала улыбка сквозь тревогу. — Ты хоць ясі там? (Ты хоть ешь там?)

Я улыбнулся сам себе: бабули в любой стране начинают с питания, как с главного для них доказательства, что мир ещё держится.

— Я ем, бабуля. (Я ем, бабушка.) І Інна са мной. (И Инна со мной.) У нас усё як трэба. (У нас всё как надо.)

На фоне послышался знакомый дедовский кашель — короткий, деликатный, как знак «теперь я».

— Костя, — сказал дед. Голос у него был ниже, чуть хриплый, но твёрдый, как всегда. — Чуеш мяне? (Слышишь меня?)

— Чую, дзед. (Слышу, дед.) Як ты? (Как ты?)

— Жывём. (Живём.) Печку падправіў, дроў прывёз… (Печь подправил, дров привёз…) — и, будто между делом, добавил самое важное: — Галоўнае — каб ты там не лез у дурноту. (Главное — чтобы ты там не лез в глупости.)

Я поймал себя на том, что хочется ответить «конечно, не лезу», как нормальный внук. Но мы оба знали, что жизнь не спрашивает разрешения.

— Не лезу, дзед. (Не лезу, дед.) Мы працуем. (Мы работаем.) Як людзі. (Как люди.)

Бабуля снова перехватила трубку:

— Новага году табе, сынок. (Нового года тебе, сынок.) Каб здароўе было. (Чтобы здоровье было.) Каб вайны не было. (Чтобы войны не было.)

— І вам, бабуля. (И вам, бабушка.) З Новым годам. (С Новым годом.) Я вас люблю. (Я вас люблю.)

Слова «я вас люблю» на белорусском у меня всегда выходили чуть деревянно — не потому, что не чувствовал, а потому что в нашей семье так редко говорили это вслух. Но бабуле достаточно было самого факта, что я сказал.

— І мы цябе. (И мы тебя.) — тихо ответила она. — Пішы, калі можаш. (Пиши, если можешь.) І… — она замялась на секунду, — не забывайся. (И… не забывайся.)

— Не забуду, — сказал я уже по-русски, потому что горло внезапно стало сухим. — Я рядом. Просто далеко.

Линия щёлкнула — и осталась тишина, в которой ещё пару секунд звенел их голос, как послевкусие.

Я положил трубку, постоял, слушая вентилятор и собственное дыхание, и поймал простую мысль: сколько бы фронтов вокруг ни было, Новый год всё равно начинается с того, что ты жив — и тебя где-то ждут.

Потом мы звонили друзьям. Кому-то — коротко, кому-то — дольше. Кому-то просто передали поздравление через людей. И каждый раз я ловил одно и то же: как мало нужно человеку, чтобы стать счастливее. Иногда достаточно услышать, что его помнят.

* * *

За десять минут до полуночи по московскому времени я вышел во двор.

Гавана подо мной шумела и дышала. Где-то на Малеконе бились волны — лениво, как будто тоже праздновали. Вдали мигали огни порта. Ветер принёс запах жареного мяса, дыма и моря — вечный кубинский набор.

«Временная отметка: 23:59 МСК, — сообщил „Друг“ почти уважительно. — Рекомендую не работать следующие десять минут.»

«Ты — тоже, — ответил я мысленно.»

«Я могу перейти в режим наблюдения без анализа, — сказал он. — Праздничный протокол принят.»

Инна вышла на террасу касы следом, встала рядом, и коснулась моей руки.

— Ну что, — сказала она, — герой кабелей и бумаг. Дожили.

— Дожили, — ответил я. — И даже не поссорились с миром окончательно.

Недалеко кто-то начал отсчитывать громко, по-испански, и крики подхватили другие дворы. Наш переулок на секунду стал единым, как будто это был один большой дом.

…и на «ноль» по Москве, наш небольшой русский квартал взорвался хлопками, смехом, музыкой. Не салютом — не так, как в Союзе, — а чем-то более хаотичным, человеческим.

Инна подняла стакан.

— С Новым годом, Костя.

— С Новым годом, — сказал я.

Мы выпили. И я вдруг почувствовал, как внутри отпускает.

Потому что сколько бы ты ни строил схем, сколько бы ни ловил «кротов», сколько бы ни выигрывал войн словами — всё это имеет смысл только тогда, когда ты можешь хоть раз в году поднять стакан и сказать: «мы живы».

Я посмотрел на тёплый вечер над Гаваной, на чёрную линию моря и понял: завтра всё вернётся. Работа, контроль, риски. Но сегодня — праздник.

И в этот раз, впервые за долгое время, я позволил себе поверить, что «белая река» действительно может стать рекой жизни, а не только рекой операций.

«Зафиксировано: эмоциональный фон стабилен, — негромко сказал „Друг“. — Праздничный протокол продолжается.»

«Продолжается, — согласился я. — Только без отчёта.»

Инна засмеялась и прижалась ко мне не только плечом.

А над городом хлопали редкие петарды, пахло морем и дымом, и Гавана, как ни странно, казалась спокойной — будто сама решила дать нам один единственный выходной, прежде чем снова потребовать своё.

Через час, в 23−00 по европейскому времени Филипп Иванович поздравил наших швейцарцев.

Для Вальтера и его жены с детьми, Финком и Богла была не слабая премия — и это для них было важно.

* * *

В посольстве ближе к полночи по местному времени было непривычно шумно. Не празднично — нет, посольства не умеют быть праздничными до конца. Но в коридорах было больше людей, чем обычно; кто-то нёс бумажные пакеты, кто-то — бутылку рома, завернутую в газету, как нелегальное оружие. А сегодня к этому добавились мандарины, тёплый воск от свечей на столиках и сладковатый дым сигар — тот самый, который не лезет в глаза, но сразу делает разговоры медленнее и важнее. Внизу, у входа, двое пограничников в парадной форме стояли так, будто охраняли не праздник, а государственную тайну. Впрочем, в этом здании разницы почти не было. В холле ёлка выглядела шикарно — игрушки хоть в основном и советские, стеклянные, но