Шах и мат.

— Надолго? — спросил Леманский.

— А как дело пойдет. — Хрущев пожал плечами. — Наладишь работу, запустишь сеть, обеспечишь поток валюты… Месяца три-четыре. А может, и полгодика. Поживешь в «Уолдорф-Астории». Посмотришь, как загнивающий капитализм гниет. Может, идей новых наберешься.

Первый секретарь встал, давая понять, что аудиенция окончена. Он взял ружье.

— Езжай, Володя. Собирай чемоданы. Самолет дадим правительственный. Ту-104. Пусть видят нашу мощь.

Леманский поднялся. Холодный воздух щипал лицо, но внутри было еще холоднее. Его отрывали от пульта управления. Его высылали в тыл врага.

Но Функция умеет адаптироваться.

Если его отправляют в Америку, он сделает так, что Америка станет частью его Системы.

— Я вас понял, Никита Сергеевич. Я поеду.

— Вот и молодец. — Хрущев похлопал его по плечу. Тяжелая рука, пахнущая порохом. — И это… Алину с собой не бери. Пусть здесь за хозяйством присмотрит. Баба она строгая, порядок удержит. А тебе там одному сподручнее будет. Никто отвлекать не станет.

Еще один удар. Разделить их. Лишить единственной связи с прошлым.

— Слушаюсь.

Леманский развернулся и пошел к машине. Спина прямая, походка твердая.

Хрущев смотрел ему вслед, прищурившись. Потом вскинул ружье, прицелился в ворону на сосне, но стрелять не стал.

— Ишь, Архитектор… — пробормотал он себе под нос. — Иллюзии он строит. Смотри, как бы ты сам иллюзией не стал.

* * *

Леманский сел в машину.

— В Останкино? — спросил водитель.

— Нет. В МИД. Оформлять документы.

Он достал портсигар, но курить не стал.

Америка.

Пятьдесят седьмой год. Элвис Пресли, «Кадиллаки» с плавниками, маккартизм и расцвет «Мэдисон-авеню».

Они думают, к ним едет торгаш. Или шпион.

К ним едет вирус.

И на этот раз он будет действовать не через экран. Он будет действовать контактным способом.

— Нью-Йорк, — тихо произнес Архитектор, глядя на пролетающие за окном заснеженные ели. — Что ж. Если гора не идет к Магомету… Магомет построит новую гору. Прямо на Манхэттене.

Сборы были короткими. У Функции нет лишних вещей, есть только инструменты.

В кабинете на вершине Останкинской иглы царил полумрак, разбавляемый лишь тревожным красным огнем авиационных маяков за бронированным стеклом. Москва внизу куталась в первый ноябрьский снег, мокрый и липкий. Город засыпал, укрытый одеялом из света и радиоволн, даже не подозревая, что его Смотритель покидает пост.

На столе из карельской березы лежал открытый чемодан. Темная кожа, латунные замки. Внутри — стерильный порядок. Сменные сорочки (белые, накрахмаленные до хруста), запонки, бритвенный набор, папка с аналитическими сводками по американскому рынку.

Никаких фотографий. Никаких писем. Память — ненадежный носитель, а сентиментальность — лишний вес при перелете через океан.

Архитектор провел ладонью по гладкой поверхности стола. Холод камня и лака. Это место было телом, экзоскелетом, продолжением нервной системы. Здесь каждый монитор был глазом, каждый микрофон — ухом. Теперь предстояло ампутировать себя от Системы. Добровольно-принудительно.

Дверь шлюза открылась. Резко. Без стука.

Шаги Алины звучали иначе, чем обычно. Не мягкая поступь хозяйки, а нервный, дробный стук каблуков.

— Ты действительно едешь.

Она остановилась у края стола. В руках — тонкая папка, которую она сжимала так, что побелели костяшки пальцев. На ней было серое платье из плотной шерсти, строгое, почти монашеское. Траур по живому человеку.

Архитектор не обернулся. Рука аккуратно уложила поверх сорочек черный шелковый галстук.

— Приказ утвержден. Вылет в 04:00 с Внуково. Спецборт.

— Это ссылка, Володя. — Голос Алины дрожал от сдерживаемой ярости. — Ты же понимаешь? Хрущев испугался. Он увидел, кто на самом деле управляет страной, и решил убрать тебя подальше. В золотую клетку. В Нью-Йорк.

— Нью-Йорк — это не клетка. Это сцена.

Крышка чемодана захлопнулась. Щелчок замков прозвучал как выстрел в тишине кабинета.

— Кремль мыслит категориями географии. Для них отправить человека за океан — значит лишить его влияния. Они не понимают, что в эпоху глобальных медиа география умерла. Из Нью-Йорка мой голос будет звучать громче. Там акустика лучше.

— Ты не вернешься.

Алина подошла вплотную. Запах ее духов («Красная Москва», вечерний вариант) смешался с запахом озона и дорогой кожи. Она смотрела не на Архитектора, а куда-то глубже, пытаясь разглядеть за ледяной маской того, кто двенадцать лет назад делил с ней пайку хлеба в холодной коммуналке.

— Система переварит тебя там, — прошептала она. — Здесь ты — бог. Там ты будешь просто чужаком. Диковинкой. Советским медведем в смокинге, которого показывают в цирке. Они сожрут тебя своими улыбками, коктейлями и лицемерием. Ты задохнешься без этого воздуха, — она обвела рукой кабинет. — Без власти.

— Власть — это не кресло. Власть — это способность менять реальность.

Архитектор взял чемодан. Тяжесть была привычной.

— Ты остаешься за старшую. Эфирная сетка утверждена на полгода вперед. Никакой самодеятельности. Громова держать в тонусе, не давать ему пить. «Ермака» крутить по плану. Все изменения согласовывать со мной по закрытому каналу.

— Я не хочу быть старшей! — крикнула она, и эхо метнулось под потолок. — Я хочу…

Она осеклась. Глаза наполнились влагой. Леди Останкино, железная леди советского эфира, на секунду снова стала той девчонкой с трамвайной остановки.

— Чего ты хочешь, Алина?

— Я хочу, чтобы ты перестал быть машиной.

Тишина стала вязкой. За окном беззвучно пролетел вертолет патрульной службы, полоснув лучом прожектора по низким тучам.

Архитектор поставил чемодан на пол. Шаг навстречу. Рука в черной перчатке коснулась ее щеки. Жест был выверенным, театральным, но пальцы дрогнули. Едва заметно. Сбой в программе.

— Машины не чувствуют боли, Алина. А людям больно. Всегда. Я выбрал функциональность.

Голос стал тише, почти шепот.

— В кладовке. На третьем уровне.

Она замерла, глядя на него расширенными глазами.

— Что?

— Рисунок. Забери его.

— Зачем? Ты же сказал, это архив. Мусор.

— Забери его домой. Не оставляй здесь. В Башне слишком сухо, бумага рассыплется.

Это было признание. Единственное возможное на этом языке. Он не мог сказать «я люблю тебя», но он мог сказать «сохрани то, что осталось от моей души».

Алина кивнула. Слеза сорвалась с ресницы, прочертив