Он сделал паузу, глядя на мелькающие в свете фар стволы придорожных берёз.

— Но если бы мне сейчас дали шанс всё переиграть… выбрать снова… я бы выбрал то же самое. Потому что иначе не было бы вот этого сегодняшнего дня. Не было бы этой машины. Не было бы того мира, в котором ты спокойно учишься, чтобы стать врачом. Не было бы «Здравницы». Не было бы миллионов тех, кому наш «Ковчег», прямо или косвенно, спас жизнь или вернул здоровье. Понимаешь? Это был наш долг. Долг нашего поколения. Расчистить завалы войны, нищеты, невежества. Построить хоть какой-то, но прочный фундамент. Чтобы на нём можно было строить дальше. Твой долг… долг твоего поколения — будет другим. Строить не фундамент, а само здание. Красивое, удобное, светлое здание будущего. И, я надеюсь, вы построите его лучше нас. А наша задача — просто не мешать вам и вовремя передать инструменты.

Андрей долго молчал, только пальцы его чуть сильнее сжали руль.

— Ты думаешь я справлюсь? — спросил он уже не отца-начальника, а просто отца.

— Справишься, — твёрдо сказал Лев. — Потому что ты не один. И потому что у тебя есть кому передать эстафету дальше. Цепь не должна прерываться.

Дома, в их квартире на одиннадцатом этаже, было тихо. Катя, убаюкав Софию, прикорнула сама в кресле у детской кроватки. Лев прошёл в кабинет, но не сел за стол. Он вышел на балкон.

Осенний воздух был холодным, колким, пахло дымом из котельных и далёкой рекой. Он прислонился к перилам. И тут заметил их.

Внизу, в сквере, под старым фонарём с матовым стеклом, стояли две фигуры. Андрей и Наташа. Они не обнимались, не целовались. Они просто стояли близко-близко, разговаривали о чём-то, и свет фонаря падал на их лица — молодые, озабоченные, прекрасные в своей серьёзности. Наташа что-то говорила, жестикулируя, Андрей слушал, потом засмеялся — тихим, счастливым смехом, который унёсся в ночную прохладу.

К Льву на балкон вышла Катя, накинув на плечи плед.

— Ушли? — тихо спросила она.

— Нет. Внизу разговаривают.

Катя прислонилась к нему, следуя за его взглядом. Увидела ту же картину.

— Правда, породнимся с Морозовыми? — спросила она, и в её голосе была лёгкая, счастливая грусть.

— Кажется, что да, — ответил Лев, обнимая её за плечи. — И это… правильно.

Они стояли так, молча. Холодный осенний воздух щипал щёки. Тёплое плечо жены под пледом было твёрдой опорой. Вдалеке, за тёмными силуэтами деревьев, мерцали бесчисленные огни «Здравницы» — целого города, который они построили. А внизу, под старым фонарём, горели два молодых огонька — их будущее, которое уже начиналось без них, но благодаря им.

Мысль Льва была спокойной и ясной: «Цепь не прервалась. Дело не умрёт. Оно продолжится. Может, в иных формах, с другими словами и другими машинами. Но оно продолжится. Потому что мы передали им не только технологии, но и смысл. А значит, всё было не зря. Вся борьба, вся усталость, вся боль. Значит, можно теперь и отдохнуть. Немного. Просто пожить. Пока есть время».

Он обнял Катю крепче. Она прижалась к нему.

Внизу Андрей что-то сказал, Наташа засмеялась, и они, взявшись за руки, медленно пошли по тропинке, растворяясь в тени деревьев, навстречу своему, новому дню.

Глава 26

Пульс и воля

Январь 1959 года в Куйбышеве встретил «Здравницу» колючим, пронизывающим до костей морозом. За окном кабинета Льва Борисова стелился молочный туман, поглотивший огни ночного города. Внутри же было жарко от накала спора.

На столе, поверх чертежей нового корпуса радиобиологии, лежала папка с грифом «Сов. секретно» и приложенной к ней тонкой, на прекрасной плотной бумаге, брошюрой на английском — меморандум Всемирной организации здравоохранения. Рядом — перевод, выполненный в спешке отделом Жданова.

— Глобальная ликвидация натуральной оспы, — голос Дмитрия Аркадьевича Жданова звучал как у аспиранта, увидевшего чудо. Он водил пальцем по строчкам. — Десятилетняя программа. Координационный центр в Женеве. И нам предлагают войти в научный комитет наравне с американским CDC. Это признание, Лев. Признание на мировой арене. Фактически, нас назначают одним из двух флагманов.

Алексей Пшеничнов, директор института микробиологии, сидел, сгорбившись, но глаза его горели. — Штамм вируса осповакцины, который мы доработали в пятьдесят третьем, он стабильнее их «нью-йоркского». Данные есть. Мы можем дать программе не просто имя, а технологию.

В углу кабинета, отодвинувшись от стола ровно настолько, чтобы подчеркнуть дистанцию, но оставаясь в пределах слышимости, стоял генерал-полковник Иван Петрович Громов. Он не курил, что было плохим знаком. Его лицо, с годами не размягчившееся, а будто вырубленное из гранита, было неподвижно.

— Технологию, — тихо произнес Громов. — Именно. Технологию лиофилизации, метод массовой вакцинации, статистику по побочкам. И все это — в руки американцев? Под видом благородной борьбы с вирусом они получат ключ к нашим биологическим наработкам. И не только. Их эпидемиологи поедут по нашим союзным республикам, в Африку, куда мы только заходим. Будут смотреть, запоминать, составлять карты не только болезней. Это шпионаж под белым халатом. Я против.

Лев сидел, откинувшись в кресле, и смотрел не на бумаги, а на струйку пара, поднимавшуюся от его чашки с остывающим чаем. Внутри него, как всегда в моменты выбора, вели тихий диалог два голоса. Циничный, уставший голос Ивана Горькова шептал: «Громов прав. Отдашь им всё, а через год узнаешь, что твою лиофильную методику запатентовала какая-нибудь „Мерк“». Голос Льва Борисова, генерал-лейтенанта и директора «Ковчега», отвечал жестко: «Вирус оспы убьёт за эти десять лет больше людей, чем любая гипотетическая война. И он не разбирается, на чьей стороне ты находишься».

Он поставил чашку на блюдце. Звонкий стук фарфора разрезал тишину.

— Иван Петрович, — сказал Лев, обращаясь к Громову. — Вы абсолютно правы в части рисков. Риски будут. Контроль — тотальный. За каждым иностранным специалистом — круглосуточное, но максимально незаметное наблюдение. Это я беру на себя. Но давайте посмотрим на иной риск. Риск того, что мировое сообщество, да и своё собственное, мы назовём это «прогрессивное человечество», увидит в нашем отказе не осторожность, а страх. Страх конкуренции, страх открытости, ущербность. Мы строим «Здравницу» как символ будущего. А