Я остановился в двух шагах, давая глазам привыкнуть к тьме. Сначала разглядел только силуэт американца — сгорбленный, обмякший, будто из человека выдернули стержень. Руки связаны за спиной, голова и плечи опущены. Громила нависал над ним скалой, повесив себе на шею свой длинноствольный РПК. Фокс застыл у калитки — бесшумный, неподвижный, словно часть всей этой темноты.

— Конвой, отойти, — сказал я негромко.

Громила обернулся. Даже в темноте было видно, как его багровая физиономия вытянулась.

— Товарищ прапорщик, не положено, — проворчал он, — он же…

— Я сказал — отойдите.

Громила засопел, переступил с ноги на ногу. Фокс молча скользнул за угол сарая. Громила ещё потоптался, глянул на Стоуна, на меня, и тяжело, по-медвежьи, поплёлся следом.

Стоун не шевелился. Даже головы не поднял.

Я сделал шаг ближе. Остановился.

— Ну? — сказал я. — Я здесь.

Несколько секунд он не реагировал. Словно и не знал, что я пришёл. Потом Стоун медленно, очень медленно поднял голову.

И я увидел его лицо. Лицо, вроде бы того же Стоуна, пусть и грязного, заросшего. Но все же сейчас оно, это лицо, было другим. Не просто усталым — разбитым. Глаза смотрели сквозь меня, в пустоту. Зрачки огромные, чёрные, без единого блика. Щёки ввалились, борода торчала клоками, на виске запёкся порез.

Он смотрел на меня и будто не видел.

А потом — щелчок. Будто рубильник включили. Губы дрогнули, растянулись в знакомую кривую усмешку. Глаза ожили, в них заплясала уже знакомая мне наглая, насмешливая искорка.

— О, явился, — голос сиплый, простуженный. — А я уж думал, не придешь. Думал, слишком ты важным стал. Героем себя чувствуешь, старший сержант? А… Ну да… Ты ж теперь прапорщик. Растёшь, Селихов. Растёшь. Мои поздравления.

Я промолчал. Стоял и просто смотрел на него, не позволив Стоуну насладиться моей реакцией на его насмешливый тон.

Усмешка сползла с его лица. Стоун сглотнул, облизал потрескавшиеся губы.

— Ладно. Без предисловий. Прикажи своим церберам отойти подальше. Скажу то, что спасёт ваши задницы. Только с глазу на глаз.

— Уже отошли.

— Я про то, чтоб совсем отойти. За угол. Чтоб не слышали.

Я оглянулся. Громила с Фоксом маячили у сарая, но до них было метров пятнадцать. Не услышат.

— Говори, Стоун.

Стоун покосился в их сторону, потом снова на меня. Кивнул.

— Присядь, Селихов.

— Я постою.

— Ну… — Стоун вздохнул, поведя плечами, — постой, если хочешь, чтоб я и дальше с шеей мучился. Голову поднимать больно. То ли продуло, то ли потянул. Не пойму.

Я присел на корточки напротив американца. Теперь мы были на одном уровне. Метр между нами. Связанный, грязный, разбитый человек напротив меня. Враг. И всё же…

— Слушай сюда, Селихов, — заговорил он тихо, и в этом голосе не осталось ни капли той прежней бравады. Только усталость и холодная, спокойная решимость. — Ты же понимаешь, почему я сдался? Не потому, что вы загнали меня в угол, Селихов. Нет. Потому не сильно-то гордись собой.

— Для меня не важно, почему ты сдался, — бесстрастно проговорил я. — Факт есть факт. Ты тут, и ты со связанными руками. Все.

— Ну что ж, — помолчав немного, заговорил Стоун. — Ты прав. Для тебя не важно. Тебе плевать на это, как на прошлогодний снег. Как плевать и на то, что ты пристрелил раненного сегодня.

— Завел себе друзей? — сказал без всякой издевки. — Не похоже на тебя, Стоун.

— Люди меняются… — проговорил он негромко и будто бы с сожалением. — Особенно когда полгода слоняются по горам и равнинам этой богом забытой страны.

Стоун опустил взгляд. Засопел.

— Забиулла, — проговорил он, наконец, — был хорошим солдатом. Сукиным сыном и головорезом, но хорошим. Честным. Такие люди не окружали меня уже давно. Наверное… Наверно с Вьетнама.

— Ты позвал меня, чтобы укорить за то, — начал я, — что я застрелил «хорошего солдата», желавшего подорвать меня и моих людей гранатой? Или чтобы просто пожаловаться на свою тяжелую жизнь?

Стоун молчал. Не спешил поднимать голову.

— Если да, — продолжил я, — и то, и другое — одинаково жалко. И столь же глупо, Стоун.

— Все эти месяцы я убегал, Селихов, — проговорил американец, и, наконец, заглянул мне в глаза. — За мной гонятся. Долго и неустанно. И всегда, куда бы я ни спрятался, находят меня.

Картина стала быстро складываться: тихий бой у кишлака. Трупы душманов и наемника. Перепуганный афганский мальчик, что стал этому свидетелем. В одно мгновение портсигар, что я снял с тела наемника, будто бы потяжелел в моем внутреннем кармане, напоминая о себе.

Те, кто за мной гонятся, — не просто бандиты, — продолжил Стоун. — Это профессионалы. Смесь пакистанского спецназа и моджахедов из частной армии одного местного королька, что ходит на побегушках у пакистанцев. И ещё там есть группа…

Стоун осекся, как бы размышляя, стоит ли продолжать, но потом решился:

— Группа европейцев. Скорее всего американцы. Наемники. Но руку даю на отсечение, там есть парни из ЦРУ.

Он говорил, и я слушал. Смотрел в его глаза. Не врал.

— Ты считаешь, что они нападут? — спросил я.

Стоун усмехнулся. Усмешка вышла кривая, злая.

— Я почти уверен в этом. Они знают, что я здесь. Они, скорее всего, уже где-то рядом. Ждут момента. Если вы попытаетесь переправить меня ночью — они нападут. И ваши солдаты и офицеры к этому не готовы. Ты, Селихов, готов. А они — нет.

Он замолчал, глядя куда-то в сторону. Я тоже молчал, внимательно переваривая слова Стоуна. И склонялся к тому, что он не лгал. Как минимум потому, что лгать о таких вещах ему совсем невыгодно. Уж кто-кто, а Стоун хоть к дьяволу пойдёт на службу, если тот пообещает ему жизнь.

Вдруг Стоун снова повернулся ко мне.

— Я тебя предупредил. Делай с этим что хочешь.

— Принято к сведению, — сухо ответил я, а потом поднялся. Обернулся, чтобы уйти.

— Подожди, есть еще кое-что, — вдруг позвал меня Стоун.

Я глянул на него.

— Два месяца назад… — он замялся на секунду, но потом все же продолжил: — Мы с Забиуллой оторвались от погони в одном мелком ущелье. Километров пятьдесят отсюда. К северу. А потом услышали стрелковый бой.

Стоун рассказывал это, не