Старейшина раздул щёки, замахал руками:

— Ты мне не указ, шурави! Я здесь хозяин! Это мой кишлак! Я…

Стоун, наблюдавший за этой сценой, не выдержал. Хмыкнул. Потом усмехнулся вслух:

— Слышь, старик, — обратился он к старейшине, и в голосе его зазвенела откровенная издевка. — Иди уже, а? Побереги свою чертову бороденку. И другим на нервы не действуй. А у меня от твоих визгов уже изжога.

Старейшина замер с открытым ртом. Его родственники переглянулись.

Чеботарев, видя этот цирк, наконец включился. Он подошёл к старейшине, положил руку ему на плечо — жест вроде бы дружеский, но достаточно жёсткий.

Старейшина аж вздрогнул, да так, что казалось, он вот-вот подпрыгнет, показав нам голые щиколотки.

— Уважаемый Мухаммед-Рахим, — начал Чеботарев удивительно спокойным, даже несколько бархатным голосом. — Прошу вас вернуться в дом. Мои люди обеспечат вашу безопасность.

В этот момент за его спиной, в дверном проеме, появились двое пограничников из подкрепления. Вооружённые автоматами, сосредоточенные, они встали по обе стороны от двери.

Старейшина увидел их. Гонор его улетучился мгновенно. Он что-то пробормотал себе под нос, но покорно развернулся и, поддерживаемый родственниками, скрылся в доме.

Чеботарев обернулся ко мне. Взгляд его метался от меня к Стоуну, к сараю. Он явно не знал, как действовать дальше. Сделал шаг к нам, открыл рот, чтобы что-то сказать…

Я поднял пистолет. Не целясь в Стоуна, но так, чтобы американец видел: ствол смотрит ему в грудь.

— Три шага в сторону, — приказал я Стоуну. — Отойди от входа.

Стоун поднял бровь, усмехнулся:

— Слушай, я безоружен. Тыкать в меня железкой нет никакой нужды. Просто…

— Молчать, — оборвал я. — Три шага в сторону.

Он пожал плечами — дескать, как скажешь — и сделал три шага в сторону. Теперь он стоял метрах в двух от стены сарая, открытый, без укрытия.

Я кивнул Фоксу:

— Фокс, арестуй его. Потом обыскать.

Фокс шагнул к Стоуну, стянул свой ремень, перепоясывавший китель, чтобы было чем связать американцу запястья.

И в этот момент в дверях сарая возникла другая, новая фигура.

Это был немолодой мужчина, лет пятидесяти. Он стоял, вцепившись обеими руками в косяк. А ещё — едва держался на ногах — тело его сотрясала дрожь, лицо было белым, как мел. На его фоне косматая, седеющая борода казалась угольно-черной. На высоковатом лбу старика, под реденькими волосами, блестела испарина. Он был одет в грязные шаровары и длинную белую рубаху. Я заметил на ней коричневато-красное пятно от сукровицы. Стоун не солгал. Старик и правда был ранен.

А ещё незнакомый мне старик казался немощным. Исхудавшим, почти совсем обессилившим. Но в глазах горела безумная, дикая решимость.

А в правой руке, судорожно сжатой, костлявой, он держал гранату. Это была Ф-1.

— Брось! — среагировал я, указав пистолетом на незнакомца, пока остальные, и даже Стоун, застыли в настоящем ступоре. — Брось гранату!

Старик что-то крикнул на дари. Слова его оказались хриплыми, срывающимися от напряжения всех его оставшихся сил. Но смысл их, этих слов, был ясен без перевода — это был предсмертный крик.

Душман весь напрягся. Пошатнулся, но вцепился левой рукой в кольцо чеки.

Я мгновенно вскинул пистолет, целясь ему в голову.

Чеботарев и Коршунов тоже схватились за кобуры, выхватывая табельное.

Кто-то из пограничников закричал:

— Брось! Брось гранату!

Старик не реагировал. Его пальцы напряглись, готовые выдернуть чеку.

Стоун, забыв про всё, резко обернулся и закричал на дари — гортанно, отчаянно:

— Накар макун! Забиулла, баз ист!

Потом повернулся ко мне. В его глазах я увидел не страх — отчаяние.

— Убери оружие! — голос его подрагивал. — Дай мне поговорить с ним! Он послушает меня! Только не стреляйте!

Чеботарев заорал:

— Никаких разговоров! Брось гранату, кому сказано!

Я слышал всё это краем сознания. Адреналин ударил в голову так, что время, казалось, потекло совсем иначе. Медленно, вязко, словно формалин. Но мой взгляд по-прежнему был прикован к человеку, которого Стоун назвал Забиуллой. К его пальцам. К тому, как напрягались мышцы его руки.

Вдруг Забиулла сделал глубокий вдох. Всё его тело собралось в пружину для последнего, решающего движения.

Мне показалось, что я вижу, как сухожилия на тыльной стороне ладони старика заиграли струнами, когда он приложил силу, чтобы вырвать чеку.

Я нажал спуск.

Выстрел во дворе прозвучал оглушительно. Гулко. Казалось, он изгнал все остальные звуки, что могли раздаваться здесь, во дворе. Нет, во всём кишлаке Чахи-Аб.

Пуля вошла точно в лицо незнакомцу. Угодила под глаз, чуть левее носа. Забиулла упал на спину, не издав ни звука. Граната выскользнула из разжавшихся пальцев и покатилась по земле.

— Ложись! — истошно заорал замполит Коршунов и нырнул в пыль, потеряв фуражку. Чеботарев аж присел, не зная, что делать.

— Нет нужды, — холодно проговорил я, не сводя взгляда с опешившего Стоуна.

Я сделал несколько шагов вперёд, поднял гранату. Чека была на месте. Лишь на пару миллиметров сместилась в сторону. Я вернул ее в полностью безопасное положение.

Забиулла лежал у порога сарая, раскинув руки. Кровь медленно растекалась по пыльной земле. Сразу впитывалась в нее, тёмная, почти чёрная в сумерках.

Стоун стоял, не двигаясь. Он смотрел на тело. Лицо его было каменной маской. Но мне показалось, что я видел, как дёрнулась мышца под его глазом. Как он едва заметно сжимает и расслабляет кулаки. Он был в шоке.

Потом перевёл взгляд на меня. В глазах бывшего специального агента ЦРУ царила пустота. Вдруг он заговорил. Голос его стал глухим, будто доносился из бочки:

— Зачем, Селихов? Почему ты не дал мне поговорить с ним?

Я посмотрел на него в упор. Потом сунул гранату в карман.

— А ты бы смог его утихомирить?

Стоун вздрогнул. Казалось, он хочет сказать ещё что-то. Хочет возразить, но он промолчал. В его глазах появилось понимание. Тяжёлое, горькое понимание.

Он отвёл взгляд. Не проронил больше ни слова.

Я кивнул Фоксу, ждущему у стены дома:

— Арестуй. Обыщи и держи его, Фокс.

Прошло около часа. Может, больше. Сейчас нам было не до счёта времени.

Тело Забиуллы уложили на заднем дворе, накрыв его каким-то старым пологом, найденным в сарайчике. Когда из мечети пришла остальная моя группа, совместными силами мы крепко оцепили двор.

Старейшина порывался уйти домой, но я настоял, чтобы он остался дать подробные показания. Чеботарев не упирался. Он