Волков закрыл папку, сложил руки на коленях. Его выправка, даже сидя в кресле, была идеальной.

— Это не саботаж, Александр Михайлович. Это игра. Классическая управленческая игра. Дают заведомо меньше требуемого, создавая дефицит. Мы либо сорвём все сроки, и тогда виноваты будем мы — «некомпетентная хозчасть, не сумевшая организовать работу». Либо, — он сделал едва заметную паузу, — мы начнём искать обходные пути. Неучтённые склады, левые бригады, материалы сомнительного происхождения. И попадёмся. Уже по другой статье. В любом случае, «Ковчег» теряет темп, репутацию, а возможно, и свободу манёвра.

Сашка смерил его взглядом.

— То есть, выхода нет? Сидеть и ждать, когда они сами пожалеют?

— Выход есть всегда. Просто он редко лежит на прямой дороге между «просить» и «получать», — Волков откашлялся. — Нужно найти слабое звено в цепи. Не председателя — он лишь подписывает бумаги, составленные другими. Не главного инженера. Нужно найти того, кто эти бумаги физически составляет. Начальника отдела снабжения, например. Или даже его заместителя. Человека, у которого есть хронический панкреатит, не дающий спать по ночам. Или дочь с врождённым пороком сердца, требующую операции. Людей делает уязвимыми не столько жадность, Александр Михайлович, сколько страх. Страх боли. Страх за близких. Это… ресурс. Неприятный, но работающий.

В кабинете повисла тишина, густая и неловкая. Сашка смотрел на Волкова, как на экзотическое, слегка опасное животное.

— Ты предлагаешь… шантажировать больного человека? Использовать его беду как рычаг? — в голосе Сашки звучало не столько осуждение, сколько попытка понять саму логику такого действия.

Волков едва заметно пожал одним плечом.

— Я предлагаю найти взаимопонимание на почве взаимных интересов. У нас, у «Ковчега», есть уникальный товар — здоровье. Мы умеем лечить то, что не лечат другие. У них есть кирпич, цемент, арматура. Они нуждаются в нашем товаре. Мы — в их. Это бартер, Александр Михайлович. Цивилизованный и взаимовыгодный. Просто предмет обмена — не валюта, а человеческое благополучие. Разве не этим мы здесь, в принципе, занимаемся?

Сашка медленно прошелся по кабинету. Он ненавидел эту игру. Ненавидел необходимость копаться в чужой боли. Но он видел цифры в ведомости. Видел лицо Льва, когда тот говорил о «Здравнице» — не как о проекте, а как о долге. И он видел холодную, беспощадную эффективность Волкова.

— Ладно, — хрипло выдохнул он. — С чего начинаем?

— С архива, — Волков достал из внутреннего кармана гимнастёрки блокнот в кожаной обложке. — У меня есть предварительный список руководящего состава Облстройткома. Осталось выяснить, кто из них за последний год обращался в поликлиники, включая нашу, с нестандартными диагнозами. И у кого есть дети или жёны с хроническими заболеваниями. Ваша задача, Александр Михайлович, — используя свои… неформальные связи среди среднего медперсонала и регистратур, проверить эту информацию. Деликатно.

Сашка кивнул. Война за камень начиналась не с лобовой атаки, а с тихой, грязной разведки в тылу врага. И его новым союзником в этой войне был чекист с лицом бухгалтера.

12 января, день. Лаборатория экспериментальной фармакологии, 9 этаж.

Воздух здесь пахнет иначе, чем в клинических корпусах. Не антисептиками и страхом, а мышами, пылью, химическими реактивами и тлением бумаги. В клетках из проволочной сетки копошились белые крысы, беззаботно грызя комбикорм. Для них не существовало ни войны, ни «Здравницы», ни высоких идей. Они были просто живыми манометрами, индикаторами, в которых должна была проявиться таинственная сила ацетилсалициловой кислоты.

Михаил Анатольевич Баженов в заляпанном кислотой халате стоял у лабораторного стола, уставленного колбами и пробирками. Рядом, с выражением глубокого профессионального скепсиса на умном, суховатом лице, застыл профессор Сергей Викторович Аничков. Напротив них, опираясь на стойку с микроскопом, Лев Борисов изучал разграфлённые листы ватмана, усеянный столбцами цифр и кривыми графиков.

— Итог, — сказал Миша, и его голос, обычно вибрирующий от возбуждения, сейчас был плоским, как стол. — Ноль. Статистически значимого эффекта — нет. Ни по времени свёртывания цельной крови, ни по агрегации тромбоцитов in vitro, ни по фибринолизу. Крысы, получавшие аспирин в предложенной дозировке, ничем не отличаются от контрольной группы. Разве что мочу стали выделять чуть активнее.

Аничков тяжело вздохнул, поправил пенсне.

— Я, конечно, не могу сказать, что я удивлён, Лев Борисович. Механизм действия вами постулирован, мягко говоря, умозрительно. «Снижает склеиваемость тромбоцитов». Прекрасно. А как? На каком биохимическом уровне? Каким рецепторам? Мы бьём по мишени, не видя её. Дозировка, взятая… эм-м… из интуитивных соображений, не работает. — Он развёл руками. — Может, стоит сосредоточить ресурсы на направлениях с более ясной перспективой? У меня, например, идут многообещающие работы по ганглиоблокаторам. Тот же гексоний. Это конкретная, понятная фармакология: блокада н-холинорецепторов, снижение тонуса сосудов, снижение давления. А здесь… — он кивнул на графики, — здесь тупик.

Лев оторвался от бумаг. В его глазах не было разочарования. Был жёсткий, сфокусированный азарт. Отрицательный результат — это тоже результат. Это была знакомая ему по прошлой, горьковской жизни территория. Здесь рождались настоящие открытия — не в сиянии прозрений, а в поту и разочаровании.

— Прекрасно, — сказал Лев, и оба учёных вздрогнули от этого неожиданного слова. — Это не тупик, Сергей Викторович. Это указатель. Он говорит: «Иди не сюда». Значит, наша модель неверна.

— Модель? — переспросил Миша.

— Крыса, Михаил Анатольевич, — Лев подошёл к клетке, посмотрел на юрких грызунов. — Здоровенная, всеядная, с феноменальной скоростью метаболизма. Идеальна для токсикологии, для изучения острых эффектов. Но для моделирования хронического заболевания сосудов человека, атеротромбоза, который развивается десятилетиями? Сомнительно. Их сосуды как новые шланги. Некуда тромбироваться.

Он повернулся к Аничкову.

— Вы правы, механизм не ясен. Потому что мы, возможно, не на тот механизм смотрим. Мы ищем прямое влияние на свёртывание, на тромбоциты. А что, если аспирин действует не на свёртываемость, а на воспаление? На саму сосудистую стенку? На те… ну, как их, медиаторы, которые заставляют её «склеиваться» изнутри?

Аничков нахмурился, в его глазах мелькнул искорка чисто научного интереса, заглушающая скепсис.

— Теория воспалительного генеза атеросклероза Рудольфа Вирхова… Она существует, но доказательств мало.

— Тогда давайте их искать, — парировал Лев. — Сергей Викторович, разработайте протокол на кроликах. Не на крысах. Кролики, которых будем кормить холестериновой диетой, чтобы вызвать атеросклероз аорты. Вот наша модель болезни. А не здоровой крысы. А вы, Михаил Анатольевич, — он посмотрел на Баженова, — забудьте про одну дозу. Подготовьте три. Одна — в десять раз меньше нашей текущей. Вторая — в пять раз больше. И третья… — он задумался, прикидывая в уме безопасные пределы, — в пятьдесят раз меньше. Мы ищем не лечебную дозу, а фоновую, профилактическую. Такую, которая будет незаметна для организма, но перекроет какой-то ключевой фермент. Понимаете? Мы не