— Виктор Ильич… вы понимаете?

— Нет, — честно ответил Сомов, снова наклоняясь над кульманом и беря в руки рейсшину. — И не надо понимать. Наша задача — чертить. Его задача — видеть то, чего не видим мы. Так было всегда.

* * *

Десятое января подходило к концу. Длинный зимний вечер спустился на Куйбышев, и «Ковчег», зажёгшись изнутри тысячами огней, висел в темноте, как гигантский светящийся небоскреб. Лев завершал свой вечерний, неформальный обход. Он не проверял отчёты, не заседал в комиссиях. Он просто шёл по коридорам, заглядывая туда, куда его вело чутьё или память.

Он зашёл в палату к прооперированному юноше. Тот спал, дыхание ровное, на лбу — прохладный пот выздоровления. Медсестра у поста тихо доложила: температура в норме, перитонеальных симптомов нет.

Потом он поднялся в терапевтическое отделение, к Анне Федосеевне. Она бодрствовала, и хотя слабость ещё висела на ней тенью, в глазах уже был свет, а не лихорадочный блеск. Кардиолог, дежуривший в отделении, подтвердил: на фоне массивной пенициллинотерапии температура пошла на спад, новых эмболий не выявлено. Будем наблюдать.

В лаборатории на девятом этаже ещё горел свет. Лев заглянул. Миша Баженов, в заляпанном халате, стоял у вытяжного шкафа и что-то капал из пипетки в колбу с мутной жидкостью. Увидев Льва, он лишь кивнул, не отрываясь от процесса. Лев не стал мешать. У Миши был свой фронт работ — синтез того самого пентамина и борьба с побочными эффектами ниацина. Ещё одна битва, тихая и невидимая, но от того не менее важная.

Он спустился на этаж ниже, прошёл мимо кабинета, где, как он знал, сейчас должен был работать Леша. Дверь была приоткрыта. Алексей сидел за столом, перед ним — стопка тех самых документов от Семёновой. Но он не читал. Он сидел неподвижно, уставившись в одну точку на стене, и лицо его было пустым, отрешённым. В глазах — та самая тысячеярдная пустота, которую Лев научился узнавать. Не усталость, не задумчивость. Отсутствие. Человек здесь, но его сознание — где-то там, в прошлом, которое никогда не отпустит до конца.

Лев не стал входить. Он тихо прикрыл дверь. Некоторые раны не лечатся словами. Только временем. И работой, которая имеет смысл.

В самом конце своего пути он встретил Катю. Она стояла у большого окна в конце главного коридора на первом этаже, смотрела во тьму, где угадывались контуры спорткомплекса и дальних корпусов. Услышав его шаги, обернулась. На её лице была та же усталость, что и у него, но в глазах — спокойная, непреходящая твердыня.

— Есть что про Маркова? — спросила она просто.

— Начало положено, — так же просто ответил Лев, останавливаясь рядом. — Сашка выясняет детали. Будем готовиться.

— А у тебя? — она кивнула в сторону больничных корпусов.

— Всё стабильно. Юноша с аппендицитом поправляется, женщина с эндокардитом — тоже. Главное вовремя.

Они помолчали, плечом к плечу, глядя на свой город, на свою крепость, на этот невероятный, выстраданный мир, который они собрали по кусочкам из хаоса войны.

— Андрей спрашивал, — тихо сказала Катя. — Хочет на лыжах выйти в воскресенье. Говорит, ты обещал научить его «коньковому ходу».

Лев почувствовал, как в уголках его губ дрогнула улыбка. Сын. Лыжи. Простая, почти идиллическая картина мирной жизни.

— Устроим, — сказал он, и голос его на мгновение стал мягче.

Она взяла его руку, и её пальцы, холодные и сильные, сомкнулись вокруг его ладони. Так они и стояли — два силуэта на фоне тёмного окна, за которым мерцали огни их общего детища. Война с её грохотом и кровью осталась там, за толстой стеной прошедшего времени. Впереди была другая война — война с косностью, бюрократией, глупостью и со временем, которое неумолимо текло, унося и силы, и возможности.

Но в этот вечер, в этой тишине, под мерный гул работающего «Ковчега», Лев Борисов чувствовал не страх перед этой войной. Он чувствовал усталую, гранитную уверенность. Тот самый «новый старый мир» был сложен, полон подводных камней и новых видов врагов. Но он был его миром. Миром, который он выбрал, который построил и который теперь, до конца, должен был защищать.

Иван Горьков боялся бы этого. Боялся бы ответственности, масштаба, груза каждой принятой решения. Лев Борисов просто принял это как данность. Как диагноз, который не оспоришь, а можно лишь лечить — день за днём, шаг за шагом, операцией за операцией, чертежом за чертежом.

Он разжал пальцы Катиной руки, но не отпустил её, а просто переплел их со своими.

— Пойдём домой, — сказал он. — Андрей, наверное, уже заждался.

— Пойдём, — кивнула она.

И они пошли по длинному, освещённому коридору — не генерал и его заместитель, а просто муж и жена, уставшие за день, но знающие, что дома их ждёт сын и что завтра будет новый день, новая работа, новая битва в этой бесконечной, титанической, мирной войне за жизнь.

Глава 3

Кирпич и формула

11 января, утро. Кабинет заместителя по общим вопросам А. М. Морозова (Сашки).

Кабинет Сашки напоминал штаб партизанского отряда в период особой активности. На стенах — карты Куйбышева с отметками складов, схемы теплотрасс, графики поставок. На столе, под стеклом, лежал пожелтевший снимок: Сашка, Лев и Леша на фоне ещё строящегося «Ковчега», весна 1941-го. Сейчас же на этот стол с грохотом легла папка с синей, потрёпанной обложкой — «Ведомость-заявка № 1-С/45 по объекту „Здравница“. Утверждено Облстройтрком».

— Читай, — Сашка, не отрывая взгляда от окна, за которым кружил колючий январский снег, мотнул головой в сторону папки. — Читай и наслаждайся.

Пётр Сергеевич Волков, майор с бесстрастным лицом, аккуратно пододвинул к себе документ. Он прочёл его не так, как читают люди — пробегая глазами. Он сканировал. Его взгляд, холодный и методичный, выхватывал цифры, протокольные формулировки, штампы. Прошло минуты три полной тишины, нарушаемой только скрипом его стула и тяжёлым дыханием Сашки.

— Тридцать процентов от запрошенного цемента, — наконец произнёс Волков, и в его голосе не было ни удивления, ни возмущения. — Двадцать пять — кирпича. Арматура… «будет выделена по остаточному принципу после удовлетворения нужд объектов жилищного строительства и восстановления народного хозяйства». Стандартная формулировка.

— Стандартный плевок! — Сашка резко развернулся от окна. Его лицо, обычно располагающее к дружеской пивной посиделке, сейчас было искажено жёсткой, белой злостью. — Ты понимаешь арифметику, Пётр Сергеевич? На таких объёмах, с такой «остаточной» арматурой, мы до осени сорок шестого только фундамент первого клинического корпуса еле-еле зальём! А у нас по плану — три корпуса, новая школа, котельная и два жилых дома