Смерть тоже внимательно наблюдал за мной. Я чувствовал его безмолвное признание: порядок восстановлен. Иерархия соблюдена. Теперь он будет ждать своего часа, когда придет время собирать урожай, посеянный всеми нами.

— Я рад, что ты действительно вернулся, Завоеватель! — прошелестел Всадник на бледном коне. — У нас осталось не так уж и много времени, чтобы решить судьбу этого мира.

— Если мы возродились все вместе, — ответил я, — значит, Печати уже сорваны, а мир обречён…

— Не суди поспешно, Первый! — вновь тихо прошелестел Великий уравнитель. — Печати уже срывались, а мир до сих пор не погрузился в пучину Апокалипсиса! Значит, он еще не полностью погряз в Грехе. У тебя еще есть время подумать и решить.

— Согласен, брат! — Голос Голода был подобен шершавому наждаку, царапнувшему мой слух. — Этот мир, возможно, еще не совсем потерян. Можно дать ему время еще немного потомиться… Подготовить, как следует. Обескровить. Сделать податливым, чтобы жнецу было легче. — Он кивнул в сторону безмолвной Смерти. — Но перед главным пиром всегда идет долгий пост. И я знаю, как его устроить…

Я повернул голову к Голоду. Его худой конь, шкура да кости, обтянутые высохшей кожей, нервно переступал с копыта на копыто. Сам Всадник сидел неподвижно, и лишь его пальцы, длинные и костлявые, беззвучно барабанили по пустому черепу, лежащему на одной из чашек весов. Его взгляд, глубоко утонувший в глазницах, был прикован ко мне.

— Ты считаешь, я «перегнул палку»… с Раздором? — спросил я.

— Я думаю, что гнев — плохой советчик, даже для тебя, Чума, — ответил Голод, и его слова повисли в воздухе, тягучие и терпкие, как прогорклый мёд. — Мы все нужны для финального аккорда. Раздавленный и слабый Война… менее эффективен. Его ярость не должна потухнуть, она должна пылать.

Я перевел взгляд на Смерть, вопросительно взглянув на собрата.

— Ему необходим был этот урок, — прозвучал наконец его голос, тихий, но пронизывающий до самых костей.

Он не стал говорить больше. Да это было и не нужно. Его молчание было весомее любых речей Голода и яростных выкриков Войны. Смерть просто развернул своего коня и тронулся с места беззвучной, плавной поступью. Он удалялся в сторону надвигающихся сумерек, и тень от него тянулась бесконечно долго, поглощая свет и звук.

Голод еще на мгновение задержался, его взгляд скользнул по мне, оценивающе, жадно, а затем он тоже повернул своего жалкого скакуна и поскакал прочь, но уже другой дорогой — той, по которой скрылся Война. Он устремился не за Смертью, а за тем, кто теперь был уязвим, обижен и полон жажды мести. Голод отправился сеять свои семена в благодатную, вспаханную гневом и унижением почву.

Я остался один. Тишина снова сомкнулась вокруг, но теперь она была иной. Не звенящей, а тяжелой и гнетущей. Зрелище окончено. Урок усвоен. Во вселенной Всадников вновь наступил хрупкий, но неоспоримый баланс. Я дал урок, восстановил порядок, но равновесие оказалось хрупким, как стекло. Я загнал болезнь внутрь, но не вылечил ее. И теперь предстояло ждать, не проявится ли она снова, в еще более уродливой и опасной форме.

Мой конь фыркнул, и из его ноздрей вырвалось облачко морозного тумана. Армагеддон был неизбежен. Но путь к нему, как я теперь понимал, мог оказаться куда извилистее и коварнее, чем я предполагал. Гнев мой утих, сменившись привычной гнетущей тяжестью ответственности.

Армагеддон был еще впереди, и каждому из нас предстояло сыграть в нем свою роль. Даже Войне. Особенно Войне. Но теперь он будет помнить свое место. Я тронул поводья, и мой конь неторопливо повернулся, унося меня прочь от этого места. Моя работа здесь была сделана. На горизонте уже клубился туман грядущих бедствий, и у каждого из нас была своя роль в предстоящем великом действе.

Когда в сумеречной мгле растворились даже тени моих собратьев, я попытался нащупать границу, провести черту: вот я, а вот он — Первый Всадник, Чума, древняя сила, которую я когда-то заключил в самые глубины своего разума. Но это оказалось невозможно.

Не было больше «я» и «он». Было только «мы». Попытка отделить себя была похожа на попытку отделить пламя от жара. Наши мысли текли единым потоком, воспоминания Чумы смешались с моими воспоминаниями. И они все были моими. Яркий, жгучий ужас от этого осознания на мгновение парализовал меня. Произошло именно то, чего я боялся больше всего, держа эту сущность взаперти.

Я понимал, что это слияние — это и есть конечная стадия возрождения Всадника Апокалипсиса. Я терял себя, свою человечность, ту хрупкую часть, что позволяла хоть как-то сострадать этому обреченному миру. Скоро от нее не останется и следа, и я стану чистым воплощением уничтожения, бесчувственным орудием в руках неумолимого рока. Вес ответственности сменился тяжестью окончательной, бесповоротной потери.

И тогда меня осенило. Я не могу сражаться с этим. Не могу вернуть себе то, что поглощено. Я не могу убить Чуму, не убив себя. Но я могу сделать нечто иное. Я могу принять это всем сердцем и постараться сохранить как можно больше всего присущего мне, как человеку.

Я посмотрел на мир, уже ощущающий предвестие неумолимого прихода Армагеддона. Я видел его грехи, его язвы, его разложение… Но также я не перестал видеть всё то светлое и хорошее, чего тоже хватало с лихвой в этом мире. И я должен был постараться его спасти, даже полностью слившись с Первым Всадником в единое целое. Я должен был успеть. Даже обязан!

Я чувствовал, как границы моего «я» продолжают растворяться, я прикидывал какими должны быть мои последующий шаги. Если мне суждено стать Чумой, то пусть я стану не только разрушением, но и очищением. Если мир должен пасть, то пусть он падет не столько под копытами коней Апокалипсиса, сколько в огне собственных грехов — но так, чтобы на пепелище осталось семя нового, светлого мира.

Где-то впереди Война рыскал в поисках новых сражений, Голод сеял семена отчаяния, а Смерть неторопливо собирала свой печальный урожай. Я же — или то, что пока еще помнило себя мной — шел между ними, пытаясь их сдерживать… Ну, хотя бы до того момента, когда окончательно исчезну. Но прежде чем это случится, я сделаю то, чего не делал ни один из Всадников до меня.

Я дам еще один шанс нашему миру. Пусть даже ценой собственного «я»…

[1] В некоторых интерпретациях