Путь передо мной больше не был извилистой разбитой колеёй. Он выпрямился и выровнялся, превратившись в идеальную и бесконечно длинную дорогу, уходящую в самую гущу «смешанного времени». Мой белый конь всхрапнул, когда я запрыгнул в седло, и, приплясывая, тронулся с места. Его копыта больше не оставляли тлеющего сияния. Теперь они оставляли черные обугленные следы. Каждый его шаг обжигал реальность, вплетая в ее ткань разрушение.

Я ехал. Уже не как сторонний наблюдатель, а как причина грядущего конца времен. Я не просто видел закат этого мира — я вел его за собой. Я собирал грядущий Апокалипсис по крупицам из всех времен, чтобы там, в финале своего пути, где эта дорога наконец завершится, я смог собрать его воедино и предъявить миру.

И я знал, что еду не один. Где-то рядом, в других «слоях» этого фантасмагорического безумия, такие же дороги преодолевают и мои братья: Война, Голод и Смерть. Их кони несли всадников к той же точке. Там, где мы должны были непременно встретиться. Чтобы сыграть финальный аккорд в судьбе этого мира. А затем поставить жирную точку в его существовании.

Я ехал, и с каждым шагом моего коня воспоминания накатывали все сильнее… И вдруг до меня дошло. Ледяной ужас пронзил мою душу — это были не мои мысли и не мои воспоминания. Я не первый Всадник. Я — его тюремщик. Когда-то (я даже не был в курсе, как это произошло) я стал сосудом, который принял в себя дух Чумы, позволив тому обрести форму и волю в материальном мире.

Наши сознания должны были слиться, и я стал бы им, а он — мной. Но я воспротивился. Силой воли, о которой теперь остались лишь смутные воспоминания, я совершил немыслимое — я отгородился от вселившегося в меня Всадника, заперев его в самых глубоком и дальнем уголке собственного подсознания. Я возвел ментальную стену, неприступную крепость, и замуровал его там, обрекши на безмолвие и небытие.

И только теперь я понял, что произошло. Благодать и создавший её агрегат академика Трефилова. Эта искусственно созданная энергия безжалостно разрушила мою защиту, освободив моего пленника. Чума вырвался на свободу. И он уже не был отдельным существом. Неизбежное все-таки начало сбываться — наши сущности сливались в одну.

Его стремления я уже ощущал, как свои собственные желания. Это он через меня направлял коня, это его взгляд выжигал реальность. Я был всего лишь пассажиром в собственном теле, одержимым древней могучей Сущностью, сопротивляться которой у меня уже не было сил.

Дорога, прямая как стрела, вела к одной-единственной точке. И я знал, что это конец не только пути, но и моим иллюзиям о собственной свободе. Впереди, в месте, где сплетались все нити времени, дорога расширилась, превратившись в гигантскую площадь, вымощенную отполированным до зеркального блеска обсидианом. На ней уже стояли трое.

Справа, на рыжем коне, нависшем над грудой окровавленного золота и сломанных военных штандартов, восседал второй Всадник — Война. Его черные доспехи, казалось, поглощают даже свет, а глаза пылали чистым, неразбавленным пламенем битвы. Его огромный меч, который он практически никогда не выпускал из рук, был приторочен к седлу его гигантского коня, похожего на сгусток неистового огня.

Слева, на вороном коне, отощавшем, как и хозяин, до совершенно скелетированного состояния, сидел Голод. Его длинные костлявые пальцы сжимали весы, на чашах которых лежали спелый колосс и высохший детский череп. И от него исходило тихое и всепоглощающее уныние.

И прямо передо мной, на коне бледном, меня ждал тот, кому все это служило прелюдией. Смерть. В его руках не было косы — жнец человеческих жизней тоже приторочил её к седлу. Мой белый конь подошел к ним и встал напротив — глаза в глаза. Я посмотрел на своих «братьев» и внутри себя ощутил ликующий рев Чумы, наконец-то воссоединившегося с «семьей». Его торжество было оглушительным.

— Наконец-то ты с нами, брат! — Смерть медленно кивнул, и его горящий взгляд из-под темного капюшона пробрал меня до костей. — Финал уже близок!

[1] В 1346 году хан Золотой Орды Джанибек осаждал генуэзскую крепость Каффу (современная Феодосия). Первая осада не увенчалась успехом, и во время второй в войске Джанибека началась эпидемия чумы. Согласно хронисту Гартбелле де Мусси, Джанибек приказал забрасывать за стены крепости тела умерших от чумы, что, по одной из версий, привело к распространению «черной смерти» в Европе через генуэзских купцов.

Глава 3

Уголки моих губ сами собой поползли вверх, вылепливая на лице ухмылку, мной совершенно не управляемую. Я уже был готов поприветствовать остальных собратьев-всадников, но воздух всколыхнул низкий и грубый голос, налитый таким ядовитым презрением, что им реально можно было отравиться.

— Мы уже начали без тебя, Чума!

Война — могучий в черных доспехах. Его пылающие угли-глаза впились в меня, словно пытаясь выжечь душу. Его рыжий конь громко фыркнул, словно поддерживая хозяина, и из раздутых ноздрей вырвалось облако едкого дыма, пахнувшего гарью и пеплом сожженных городов, и раскаленной сталью.

— Мир, моими стараниями, уже изрядно вспахан и жаждет судного дня! Твоя задержка была… досадной помехой, но не более. Мы прекрасно обошлись без твоего благородного присутствия! И, если что, можем продолжить в том же духе!

Я ощутил, как слепая и всепоглощающая ярость Чумы накаляет мою кровь буквально до кипящего состояния. Казалось, вот-вот, и она изойдёт паром прямо в моих жилах.

— Следи за языком, Раздор[1]! — Мой собственный голос превратился в низкое, зловещее шипение, словно раскаленный клинок, сунутый в воду. — Тебе так не терпится примерить титул Завоевателя[2]? Или надеть на голову Венец фаворита[3]? Возомнил себя Первым?

— О, еще как не терпится! — Война едко рассмеялся, и его доспехи, черные от копоти и запекшейся крови, зловеще лязгнули, когда он скрестил могучие руки на груди. — Ты выдохся, Всадник! Твоя поступь уже не уносит миллионы жизней! Ты стал тенью былой мощи! Пора бы это признать! Тебя слишком долго не было в этот раз, и мне пришлось взять всё в свои руки!

Я видел, как при этих словах замерли, превратившись в изваяния, Голод и Смерть. Даже сам воздух застыл, «затаив дыхание». Раздор переступил какую-то незримую грань, за которую не следовало заступать никогда.

— Или, быть может, твой сосуд оказался крепче, чем ты рассчитывал? — продолжал глумиться надо мной воин, и в его голосе звенела ядовитая насмешка. — Я до сих пор чую в