— Именно. Не это ли единственный шанс победить врага, превосходящего тебя в открытом бою. Превратить войну в охоту. Каждый куст стреляет, а любой овраг — могила.

Толстой расхохотался. Смех вышел громким, злым, с ноткой истерики.

— Ну, ты, брат, и фантазер! Скифы! Народная война! Да ты мужиков наших видел? Им бы на печи лежать да сивуху хлебать. Какой там воевать? Бонапарт придет, вольную пообещает — они его хлебом-солью встретят! А бежать вглубь страны… Бонапарт не безумец, чтобы лезть в глушь. Он скорее разобьет нас у Вильно или Смоленска, подпишет мир и уйдет восвояси. Наши болота и морозы ему даром не сдались.

Он махнул рукой, плеснув себе вина. Для аристократа до мозга костей, война оставалась привилегией дворянства, а не делом мужиков с вилами.

Однако Давыдов и Бенкендорф смеха не поддержали. Переглянувшись, они замолчали. В их глазах загорелся огонек понимания.

— А ведь в этом есть зерно, Федор, — задумчиво протянул Давыдов, подкручивая ус. — Заставить его гоняться… Лишить фуража… Голодный солдат забывает о войне и начинает мародерствовать. А мародер — дичь легкая.

— Партии, — подхватил Бенкендорф. — Летучие отряды. Легкая кавалерия, егеря. Жалить и уходить. Потребуются, правда, особые средства. И тактика специфическая.

Толстой, видя, что соратники всерьез обдумывают мою «дикую» идею, насупился. Разговор ему претил, противореча кодексу чести. Вдруг лицо его прояснилось. Он вспомнил наш спор на полигоне, когда я демонстрировал прицел.

— Особые средства? — хмыкнул он, покосившись на меня с ехидцей. — Есть у нашего мастера одна идейка. Как раз для такой… подлой войны. Из-за угла.

Он обвел товарищей взглядом.

— Грезит он, видите ли, о ружье. Волшебном. Бьет на версту, и не в толпу, а в пуговицу. Прикрутил к штуцеру подзорную трубу, обозвал «оптическим прицелом». Смотришь — и видишь муху на дереве. Сам глядел. Муху действительно видно.

— На версту? — Давыдов подался вперед, едва не опрокинув бокал. — Из штуцера? Невозможно. Пуля не долетит.

— Невозможно, — эхом отозвался Толстой. — Мастер же уперся рогом. Пулю, говорит, новую придумал. Его идея — забыть о штыковых атаках и загнать солдат в кусты. Цель — отстрел офицеров. Издалека. Я ему в лицо сказал: это оружие подлецов. Хладнокровное убийство, не имеющее ничего общего с честным боем.

Я мысленно аплодировал ему. Не пришлось самому подводить к свей идее.

Он ждал взрыва негодования. Ждал, что дворянская честь взыграет в друзьях.

Но ответом была тишина.

Давыдов медленно, очень аккуратно поставил бокал на стол. Взгляд его стал острым, напоминающим взгляд ястреба, завидевшего полевую мышь.

— В пуговицу… — пробормотал он. — На версту… И офицеров…

— Снял командира — рота теряет управление, — бесстрастно добавил Бенкендорф, словно зачитывал доклад. — Снял генерала — корпус встал. Хаос.

Толстой смотрел на них с недоумением. Отвращения на их лицах он не нашел. На их лицах читался прагматичный интерес, эдакое профессиональное любопытство людей, осознающих простую истину: на войне все средства хороши, ведущие к победе.

Я молчал, наблюдая за ними. Я готов был расцеловать Толстого. Семя упало в благодатную почву. И, судя по всему, корни оно пустит глубокие. Идею они не отвергли — они уже начали ее примерять.

Я добавил дровишек:

— Более того, я придумал как сделать выстрел беззвучным.

На меня посмотрели как на лжеца. Но так, как я ни разу не был обвинен в таком, мою фразу с оговорками, но приняли за веру.

Толстой, насупившись, ожидал тирады о дворянской чести, о том, что стрельба из засады — удел трусов и браконьеров. Граф забыл лишь одно: перед ним сидели не паркетные шаркуны из штаба, а практики. Люди, познавшие изнанку войны — с ее кровью, грязью и кишками. Для них результат всегда стоял выше красивой позы.

Первым молчание нарушил Давыдов.

— Представьте, господа. Туманное утро. Французская батарея разворачивается на холме. Дюжина орудий. Канониры с пальниками наготове, офицеры прильнули к трубам. Они готовятся смести нашу пехоту картечью, превратить строй в кровавый фарш. Мы видим их, но руки коротки: наши пушки вязнут в грязи, а лобовая атака бессмысленна.

Он обвел присутствующих взглядом, проверяя реакцию.

— И вдруг. Никакого залпа, никакого грома. Офицер, командующий батареей, падает с простреленной головой. Заминка. Кто стрелял? Откуда? Потом еще. Фейерверкер, подносящий фитиль, валится на лафет, роняя пальник в сырую траву. Третий. Еще один канонир хватается за грудь.

Ладонь Давыдова с грохотом опустилась на стол.

— Орудия молчат! Командовать некому, стрелять некому. Строй рассыпается. Солдаты мечутся, выискивая врага, но видят кусты и лес. Они палят в пустоту, тратят порох. И в этот момент наша кавалерия наносит удар. Мы берем батарею без единого ответного выстрела картечи. Сотни жизней наших гусар спасены. И все это — работа пары стрелков, затаившихся в овраге за триста шагов. Это если выстрелы не слышны из такого оружия. Иначе их найдут и убьют.

— Триста шагов… — задумчиво повторил Бенкендорф, пробуя цифру на вкус. — Прицельный огонь из штуцера туда не достанет. Гладкий мушкет и вовсе бесполезен. Стрелок действительно неуязвим.

Он вглядывался в воющую тьму метели.

— Вспомните Прейсиш-Эйлау, Федор. Тот адский день, когда французская артиллерия сминала наши полки в снегу. Мы стояли под ядрами. Будь у нас тогда средство снять их канониров… Мы могли бы выиграть ту битву. Война закончилась бы там. И тысячи русских парней вернулись бы домой.

Толстой молчал. Хмурясь, он теребил ус, наливал вино, но к бокалу не прикасался. Аргументы друзей били точно в цель. Он помнил Эйлау. Помнил друзей, превращенных ядрами в месиво. Помнил бессилие, когда видишь, как враг заряжает пушку, и можешь лишь молиться.

— Это… заманчиво, — буркнул он неохотно, признавая тактическое поражение. — Убрать голову — тело умрет. Лишить змею яда. Безупречно. Но…

— Но? — подтолкнул я его.

— Такого оружия не существует, Григорий. — Граф рубанул воздух ладонью, возвращаясь с небес на землю. — Это сказки. Мечты. Даже твой штуцер с трубой… На полигоне, по мишени — отлично. А в бою? Дым, грохот, руки ходуном ходят. Перезарядка штуцера — целая эпопея: пулю молотком забивать. Две минуты на выстрел! Пока возишься, тебя десять раз на штыки поднимут. Да и дым… После первого же выстрела тебя засекут по облаку гари. И накроют ядрами. Твой стрелок — солдат одного раза.

Бенкендорф вернулся к столу, лицо