Забыв про больные колени, он вскочил и забегал по кабинету, спотыкаясь о бумажные рулоны.

— Точно! И пробы металла опишем! И закалку по цветам побежалости! Чтоб никакой отсебятины!

Губы мои тронула улыбка. Старик поймал волну. Жалость к «железу» испарилась. Он увидел конечную цель. Масштаб мышления у него был имперский.

— Вот и отлично. — Я перехватил трость поудобнее. — Нанимай, Иван Петрович. Денег не жалей. Плати щедро, но за точность шкуры спускай. Я дам распоряжение.

— Сделаю, Григорий! Уж будь покоен. Душу вытрясу, но чертежи будут — загляденье! Как иконы!

Схватив чистый лист, он принялся яростно набрасывать список, смету или план — я не стал заглядывать. Справится.

— Мне пора.

Кулибин на секунду оторвался от стола. Взгляд его был расфокусирован, он уже находился в другом измерении.

— А? Уходишь? Ну иди, иди… А я тут еще покумекаю. Надо бы продумать связку литейки с кузницей, чтоб металл не остывал в пути… И печи… печи нужны особые…

Махнув мне рукой, даже не глядя, он снова нырнул в свой бумажный мир.

Задержавшись в дверях, я бросил последний взгляд на его сутулую спину, всклокоченные седые волосы и дрожащую от нетерпения руку с его собственной авторучкой.

Спокойствие накрыло меня. Техническая часть нашего безумного предприятия попала в надежные руки. Старик горел, обретя вторую молодость.

Больше часа карета ползла от Невского до моей усадьбы, продираясь сквозь сизую мглу зимнего вечера. Тусклые пятна фонарей выхватывали из метели то пролетку с поднятым верхом, то сгорбленную фигуру квартального. Закутавшись в шубу, я погрузился в тяжелое оцепенение под мерный скрип полозьев. Бесконечный день — завод для княжны, торг с Юсуповыми, помощь Венецианову, прожекты Кулибина. Голова гудела, требуя тишины и покоя.

Однако покоем в моем доме и не пахло.

Стоило мне переступить порог холла и стряхнуть снег с воротника, как до слуха долетел шум ожесточенной перепалки. Голоса в гостиной перекрывали друг друга, градус спора зашкаливал.

Поднявшись, я обнаружил распахнутую настежь дверь. В камине ревело пламя, а стол, заставленный вином и объедками, превратился в штаб: огромную карту Европы придавили по углам тяжелые подсвечники. Вокруг нее, словно полководцы перед решающей битвой, расположились мои «стражи».

Багровый от возбуждения Граф Толстой, с расстегнутым воротом мундира, нависал над картой, уперев кулаки в столешницу. Напротив, вальяжно раскинувшись в кресле и выпуская клубы дыма из длинной трубки, сидел Денис Давыдов. У окна же, с бокалом в руке, застыл Александр Бенкендорф, наблюдая за словесной дуэлью с ледяным спокойствием сфинкса.

— Маневр! — кипятился Давыдов, тыча чубуком в бумагу. — В этом сила корсиканца, Федор! Он плевать хотел на красивые линии и парадные построения. Он бьет в стык, обходит с фланга, рвет снабжение! Его корпуса перемещаются быстрее, чем наши курьеры возят депеши. Под Аустерлицем он переиграл нас ногами, оставив пушки для финала!

— Под Аустерлицем нас предали австрийцы и проклятый туман! — рявкнул Толстой. — Зато под Эйлау мы выстояли! Стояли насмерть, и он умылся кровью! Русский солдат в обороне — это гранит, Денис. Об него любой маневр разобьется вдребезги. Штык — вот сила!

— Штык хорош, когда враг прет в лоб, — возразил Бенкендорф. Голоса он не повысил, но фразу услышали все. — Бонапарт же не идиот. Зачем идти в лоб, если можно обойти? Вы забываете о снабжении, господа. Французская армия живет подножным кормом, грабежом. Обозы с сухарями они презирают, предпочитая объедать страну, словно саранча. В Европе деревни лепятся друг к другу, винные погреба полны — это работает. У нас же ситуация иная.

Он сделал глоток вина, смакуя мысль.

— Наши расстояния — наш союзник. Стоит ему растянуть линии, оторваться от снабжения — и все. Задача станет одна: заставить его идти туда, где нет еды.

Я зашел в комнату. Спорщики на секунду умолкли, но тут же приветственно зашумели, не теряя боевого запала.

— Легок на помине, хозяин! — воскликнул Давыдов. — Григорий Пантелеич, будь судьей! Мы тут ломаем копья, решая, как бить Бонапарта, коли он, не ровен час, к нам пожалует.

Давыдов видимо хотел подколоть меня, шельмец. Ну какой из ювелира судья в воинских баталиях. Вот только я слишком много знаю о грядущей войне.

— Надеюсь, визит этот не состоится, — ответил я, с наслаждением опускаясь в свободное кресло и потянувшись к графину. — Впрочем, готовиться нужно к худшему.

— Вот! — назидательно поднял палец Бенкендорф. — Золотые слова. Готовиться. Надежды на чудо-богатырей оставьте для лубочных картинок.

Вино обожгло. Слушая их, я невольно перебирал в памяти страницы учебников. Я знал финал. Отступление, пожар Москвы, ад Березины. Для них это были теории, для меня — неизбежность. Знание это давило, хотя и давало преимущество.

— Наполеон — гений, — тихо произнес я, глядя на пляску огня в камине. — Король генеральных сражений. В чистом поле, по правилам чести и строя, он найдет способ разбить любую армию.

Толстой хмыкнул, правда, промолчал.

— Вопрос в другом, господа. — Я повернулся к ним. — Что он будет делать, если поля не окажется?

— Как это — не окажется? — изумился Давыдов. — Россия — одно сплошное поле! Хоть обскачись.

— Я о стратегии. Что он будет делать, если мы откажем ему в генеральной баталии? Если вместо красивой битвы мы начнем пятиться? Уходить вглубь, заманивать, растягивать его силы, изматывать маршами по грязи и снегу?

— Отступать? — возмутился Толстой. — Русская армия спиной к врагу не поворачивается! Это позор! Мы обязаны встретить супостата на границе, грудь в грудь, и разбить! Пустить врага на святую землю — преступление!

— А если он разобьет нас? — жестко парировал я. — У корсиканца полмиллиона штыков. У нас — дай Бог двести тысяч. Ляжем костьми на границе — дорога на столицу будет свободна. И все. Конец империи.

В комнате стало тихо. Мои слова резали офицерский слух, привыкший к фанфарам побед.

— Что, если война придет не на поле чести, а в каждый лес? — продолжил я. — В каждую деревню? Что, если против него встанет весь народ?

Переведя взгляд на гусара, я добавил:

— Денис Васильевич, вы ратовали за маневр. Представьте маневр глобальный: исчезнуть. Раствориться. Бить по тылам, по обозам, по фуражирам, резать отставшие части. Сжигать мосты, травить колодцы, угонять скот. Оставить ему выжженную пустыню.

—