Объясняя, я одновременно дорисовал кабину, сильно сдвинутую вперед, перед крылом.

— Видите? Летчик сидит впереди, нос короткий, скошенный. Он видит поле боя, видит танк, в который целится.

Поликарпов взял карандаш из моей руки. Задача начала его захватывать.

— Если два мотора… — он быстро провел линии хвоста. — То киль надо разносить. Делать двухкилевое оперение.

— Не совсем. Самолет должен быть не просто двухкилевой, а балочной схемы, — пояснил я, снова отобрав у него карандаш и торопливо набрасывая проекции «сверху». — И знаете зачем?

— Чтобы выйти из спутной струи винтов…

— И чтобы дать сектор обстрела заднему стрелку! — я ткнул в заднюю оконечность фюзеляжа. — Истребители его сожрут, если он будет медленным и неповоротливым. Поэтому сзади сажаем стрелка. Тоже в броню. И даем ему пулемет, а лучше — крупный калибр. С двухкилевым хвостом он сможет лупить строго назад, не боясь отстрелить себе рули, причем сможет держать под огнем и верхнюю, и нижнюю полусферу.

Поликарпов замолчал, разглядывая эскиз. В его голове уже крутились шестеренки, складывая килограммы веса, лошадиные силы и миллиметры брони. Для 1934 года это был тот еще вызов: сделать бронированный самолет, который при этом будет летать. Совсем недавно из этой идеи ничего не получилось — ТШ-1 показал крайне низкие летные качества.

— Далее, нудно принять меры к усилению живучести. Бензобаки — протектированные. Плюс — система наддува отработанными газами.

— Это как? — не понял Николай Николаевич.

— Берем выхлоп от мотора, охлаждаем и подаем в бак по мере выработки бензина. Паров нет — взрыва нет. Даже если зажигательной пулей прошьют.

Конструктор поднял на меня взгляд. В глазах уже не было обиды.

— Это… интересный вариант, Леонид Ильич. Штурмовик поля боя — тяжелый, злой. Признаться, я не сторонник нетрадиционных схем, но это выглядит многообещающе!

— Именно. И такой машины нет ни у кого в мире. Немцы вроде пытаются сделать что-то похожее… а мы сделаем лучше. Это будет воздушный танк.

Поликарпов аккуратно свернул ватман в трубку.

— Если вы дадите мне «Райты»… и если металлурги сварят броню, которую можно гнуть в двойной кривизне…

— Броню я вам дам, — кивнул я на Устинова. — Дмитрий Федорович как раз этим занимается.

— Тогда я берусь, — твердо сказал Поликарпов. Встал, поправил пиджак и, уже у двери, обернулся. Кепку он надел лихо, по-боевому. — Спасибо за бульдога, товарищ Брежнев. Будет вам бульдог. С железной хваткой.

Дверь за ним закрылась.

Я выдохнул. Одной проблемой меньше. Поликарпов — толковый конструктор, и если его аккуратно направлять в правильную сторону, сделает отличный самолет. Ну а страна получит аналог Ил-2, только на 5 лет раньше, да еще и двухмоторный, живучий и с задним стрелком, отсутствие которого стоило нам в известной мне истории тысяч сбитых машин.

— Ты записал? — спросил я Устинова. — Броневая сталь. Двойной кривизны.

— Записал, — отозвался Дима. — Только где ж мы ее возьмем?

— Найдем, Дима. Или сварим сами. У нас нет слова «нет». Есть слово «надо»! Ладно, давай доделывать Норильск.

Но и в этот раз подготовить докладнуюпо никелю не получилось. Не прошло и получаса, как мне позвонил Поскребышев.

— Товарищ Брежнев, у Товарища Сталина совещание. Срочно требуют вас!

Впрочем, вызов меня скорее порадовал, чем огорчил. Кажется, Хозяин решил переговорить о моей реформе авиапрома. Отлично! И, поручив Устинову добивать докладную, я поспешил в Кремль.

В кабинет Сталина я входил с папкой, полной обоснований и схем нового устройства авиапромышленности. Я был уверен, что Хозяин наконец-то прочитал мою записку о реформе авиапрома, и сейчас начнется тот самый «разбор полетов», которого так ждали Поликарпов и все авиаконструкторы. Я был готов биться за каждый завод, за каждый станок. В голове крутились аргументы о преимуществах ЦКБ и специализации производств.

Но стоило мне переступить порог, как все заготовки рассыпались в прах.

Атмосфера в кабинете оказалась накаленной, прям как перед грозой. Сталин не ходил по ковру, как обычно. Он стоял у окна, сгорбившись, и нервно ломал папиросу «Герцеговина Флор», роняя крошки табака на подоконник.

Вокруг стола сидели Молотов, Каганович и Ворошилов. Лица у всех были серые, каменные. Но самым удивительным было присутствие человека, который обычно в хозяйственных спорах не участвовал.

Максим Максимович Литвинов, нарком иностранных дел. Интеллигентный, всегда безупречно одетый, сейчас он выглядел так, словно его только что вынули из петли. Галстук сбит, очки запотели, руки дрожат.

— Садитесь, товарищ Брежнев, — глухо бросил Сталин, не оборачиваясь. — Вы не слышали, что произошло?

— Никак нет, товарищ Сталин.

Вождь резко повернулся. Его желтые глаза были сухими и жесткими.

— В Вене попытка переворота. Нацистский путч.

У меня холодок по спине пробежал. Вена. Июль тридцать четвертого. Вроде бы аншлюс был в 38-м… Как-то странно. Неужели моя активность привела к изменению внешнеполитической ситуации?

— Час назад пришла шифровка от полпреда, — продолжил Сталин. — Сто пятьдесят боевиков СС, переодетых в форму австрийской армии, ворвались в федеральную канцелярию. Канцлер Дольфус убит.

Глава 17

— Как убит? — вырвалось у меня.

— Как собака, — зло выплюнул Литвинов. — Ему выстрелили в горло с полуметра. И оставили истекать кровью на диване. К нему не пустили врача, — стояли над ним и смотрели, как он умирает, требуя передать власть нацисту Ринтелену.

Сталин наконец справился с трубкой. Отойдя от окна, он прошелся к столу, хлопнул ладонью по зеленому сукну.

— Это не просто убийство. Это проба пэра. Гитлер проверяет Европу на прочность. Если он проглотит Австрию сэгодня, завтра он будет в Праге, послезавтра в Мемеле, а там, пожалуй, и до нас дело дойдет…

Он обвел присутствующих тяжелым взглядом.

— Это война, товарищи? Мы готовы, если Германия вновь двинет дивизии на восток?

Вопрос повис в воздухе дамокловым мечом.

Первым не выдержал Ворошилов. Климент Ефремович вскочил, лицо его пошло красными пятнами.

— Армия не готова, Коба! — выкрикнул он, и в голосе его паника перемежалась с яростью. — У нас танков современных — кот наплакал! Т-28 — сложный, дорогой, завод «Красное Сормово» так производство и не наладил, Харьков — гонит брак! А Т-26 — картонка, горит от крупнокалиберного пулемета!

Он резко повернулся ко мне, выставив указательный палец, как