по морю до икоты. Находился по морю, нанырялся с аквалангом и просто накупался-наплавался. В гидрокостюме-то, что не купаться?
Экипаж ходил на шхуне до льдов, проверяя борта на прочность, электродвигатель на оборотистость, экипаж на живучесть, а меня на стрессоустойчивость. Все испытуемые испытания выдержали достойно.
Василий Иванович ко мне с крепостью, узнав, что она уже построена, от самого султана Сулеймана, не приставал. К Сулейману обратился Казанский Сахиб Гирей с жалобой, что московиты, де, притесняют и на его землях свои крепости ставят, просился, чтобы султан взял Казанское ханство под свою руку. Мехмед Гирей, видимо от моих ран, всё-таки скончался, а его брат Саадат, напал на Астрахань и Казани помогать отказался.
Султан заявив, что Казань теперь его, пригрозил, чтобы Василий Иванович не смел нападать на Казань. А построив городок против устья речки Ветлуги, больше нигде крепостей не ставил. Я, когда узнал, только перекрестился и, смело отпросившись у государя отъехать на Балтику (он просто махнул на меня рукой), я «типа уехал» к Белому морю. Караван с провизией и железным купоросом я, конечно же, отправил, а сам пошёл другим путём.
Утомило меня Белое море и я решил набраться витамина Д, погреться на берегу Тихого океана на совершенно необитаемом острове с огромной и глубокой лагуной. Знал я такой остров. У меня было чистых полтора месяца, пока караван не дойдёт до Беломорья и я хотел «убить его там». А остаток зимы я решил посвятить дрессировке оленей.
Однако, отдых под жарким экваториальным солнцем не шёл. Вообще-то я привык постоянно быть один. Даже с людьми, у которых стояли мои матрицы, я не мог вести себя открыто и разговаривать свободно, как мне бы хотелось. Поэтому я привык к одиночеству в этом мире, как, собственно, и в других мирах. Нигде я не чувствовал себя полностью раскрытым.
Желание сбежать отсюда в «своё» время, отвлекало меня от женитьбы, хотя и мать и отец уже заговаривали об этом. Однако, я ссылался на то, что, скорее всего, уйду в монастырь и они от меня отстали. А тут, мои надежды на возвращение «домой» рухнули. Флибера не было, а без Флибера путь домой был закрыт. И я стал задумываться о серьёзных отношениях с девушками.
Нравы среди крестьян были простые. Почти все они продолжая традиции предков, праздновали всякие «нехристианские» праздники, когда парням и девкам можно было «на время жениться». Вот и я время от времени подженивался, «вливаясь в коллектив» во время таких празднеств. А тут, будучи в Москве, встретил девушку, в которую, похоже, влюбился. Проезжали они в крытых навесом санях, а она выглянула. И словно ножи, её карие глаза, вонзились в моё сердце. А потом эту повозку с возницей я увидел, въезжающей в соседский двор и понял, кому эти глаза принадлежат. Да-а-а…
А теперь, лёжа на горячем песке, я эти глаза представлял. Хм! И не только глаза! Я её всю представлял. Тут со мной лежащую и такую же, как и я голую. С-у-у-у-ка! Ну, почему⁈ Я на неё с детства не хотел смотреть. Чтобы не перевернуть историю. И понял теперь, почему не смотрел на других девушек. Да, потому! Не нужны они были мне! Э-хэ-хэ…
— Но почему она замуж не выходит? — думал я. — Не может же она ждать, когда Государь разведётся? Хотя, почему бы и нет. Мамаша у неё такая продуманная! Ведьма — ведьмой. Как взглянет, так кажется, что до жопы все внутренности видит. Рентгеновский аппарат, млять. И мать говорит, что заходить к нам перестала. Я спрашивал у матери про них, да… Сказала мать, что с Захарьиными Глинские приятельствуют.
Несколько дней промаялся я на тропическом солнышке и стал придумывать себе занятие. Мальчишеские хулиганские выходки сразу же растворялись в старческом прагматизме. Так ничего и не придумав, я решил «потрепать нервы» искину челнока.
— Ну, что, челнок, как проходят поиски Флибера?
Мне казалось, что искусственный интеллект челнока начинает нервничать, когда я начинаю доставать его этими вопросами.
— Поиски Флибера проходят безрезультатно, — ответил искин.
— А что говорит по этому поводу координатор тохов?
— Координатор космического сообщества «Тохи» на наши вызовы не отвечает. Вернее, если вызывать постоянно, как ты приказывал, на пятые дневные сутки они вызов принимают, но узнав, что нас интересуют, дают отрицательный ответ и снова не отвечают. Считаю, что мы таким образом поступаем непродуктивно во всех отношениях. Тохи могут совсем замкнуться.
— Пусть ищут своё «детище», — буркнул я.
— Они ищут, но не могут найти, — сказал искин. — Разреши прекратить вызывать содружество «тохи».
— Разрешаю, — «смилостивился» я. — Но что же делать? Что же мне делать? Не хочу я находиться здесь в этом времени!
Получилось, что вместо того, чтобы разозлить искин челнока, расстроился я сам. Мне стало себя ужасно жалко и я захныкал. Я в первый раз в своей жизни захныкал в «присутствии» искина челнока. Всегда ощущая его живым существом, я его, честно говоря, стеснялся.
— Так ты ищешь Флибера, чтобы уйти из этого мира и вернуться в своё время? — спросил, как мне показалось, озадаченно, искин.
— А, зачем же ещё? — ответил я, едва не рыдая.
— А зачем тебе для этого Флибер? Ведь я сам сюда перемещался. Или, вернее, пробивал временной туннель. Флибер только указал точку входа-выхода и пароль. Не знаю, зачем он сообщил пароль? Ведь я и так настроен на твою матрицу. Ты мог позвать меня в любой момент, после того, как ты появился в этом мире. Безо всякого пароля.
Я тут же перестал всхлипывать.
— Млять! — выругался я. — Вот я тупой! Сука! Век живи… Млять! Тысячу веков живи! Тысячу веков учись, млять, всё равно дураком помрёшь! Если ты дурак по жизни! Млять, млять и млять!
Я стукнул кулаком по песку. Я постарался успокоиться.
— Медитации! Медитации! А как доходит дело до самоконтроля, всё терпение летит в тартарары! Дурацкий характер!
Я вздохнул-выдохнул, вздохнул-выдохнул. Стал читать Иисусову молитву на вдох и выдох. Концентрируя внимание на груди. Через минут пять успокоился.
— И-и-и? Куда ты меня можешь отсюда, э-э-э, перенести? — спросил я осторожно.
— В точку выхода или раньше. Я могу свободно перемещаться в этом временном промежутке.
— Так-так-так, — подумал я ии спросил. — А точка выхода из того мира была какая?
— Тринадцатое марта две тысячи первого года. Семнадцать часов двадцать три минуты, сорок…
— Понятно-понятно! Значит