И я еще довольно долго разглагольствовал в подобном духе, сознавая, что сам забрел на минное поле. Что говорю вещи опасные. Но дело того требовало. Мне непременно надо было вбить в голову врага, что в заговор против Сталина вовлечены крупнейшие советские сановники — прежде всего военные и чекисты. Имен, конечно, я не называл, кружил, петлял словесно, разжигал любопытство. Чувствовал, что бью точно в цель. Изменников как будто дергает электротоком, их головы кружатся, черные души воспламеняются, они уже видят себя кем-то типа диктаторов местного масштаба с безграничным правом казнить и миловать…

Короче говоря, главную высоту я взял. Прочее — дело техники. Другой вопрос, что это дело непростое, тонкое и сложное. И на следующий день впервые оказался на территории стройбата.

Встретил меня на контрольно-пропускном пункте Сурков — как и.о. начштаба.

— Прошу, — сказал он даже вежливо. И меня, признаться, покоробило — этот лютый злыдень вроде бы подчеркивал свое уважительное отношение. Вот каково это — знак уважения от бездонной сволочи⁈ Но оперативная игра требовала от меня холодной головы. С такой головой я и пошел в сопровождении лже-капитана к штабному бараку. Шли плечом к плечу, прямо как соратники. Мне это было противно донельзя, но чувство долга сильнее всех прочих чувств.

Что меня удивило… А, впрочем, нет. Не удивило. Я понимал, что здесь все военные строители ходят по струнке. Под началом Суркова иначе и быть не могло. И все же такого идеального порядка я не ожидал. Все выметено, вычищено, выкрашено. Все радовало бы глаз любого проверяющего. И ничего бы этот глаз не огорчало.

Но на входе в штаб из двери выскочил опрятный, отглаженный, ухоженный сержант — писарь, наверное. Уж никак не строитель-работяга.

А вид у него был встревоженный и виноватый.

— Товарищ капитан! — с ходу выпалил он. — Там товарищ подполковник…

Он замялся, но Сурков все понял. Нахмурился.

— Понял. Свободен! — и невольно ускорил шаг.

— В чем дело? — догадался я. — Пьет, что ли?

Начштаба буркнул нечто неясное.

Вошли в довольно просторный коридор с двумя дверями. На правой табличка: Командир воинской части… И так далее. Сурков рванул за ручку этой двери, я вошел следом.

Еще не видя толком ничего, услыхал пьяный голос:

— А-а, вот он, мой незаменимый помощник! Н-ну, чем порадуешь⁈

В ответ негромко и зло:

— Ты что, свинья? Совсем страх потерял?

Здесь и я увидел названного так резко.

Это был здоровенный лысоватый подполковник лет уже немолодых, в добротном габардиновом кителе с жидковатым рядком орденских планок. Он был просто в дымину пьян. Сейф был распахнут, на столе полупустая бутылка, видимо, не первая, стакан. Закуски даже не видать.

Дверь за собой я предусмотрительно прикрыл.

— Страх? — вязким языком переспросил он. — Потерял! Все! Боялся, боялся и отбоялся. Больше бояться нечего. Как это в песне? Мы смерти смотрели в лицо!

Сурков аж зубами скрипнул:

— Это ты, что ли, смерти в лицо смотрел? Да ты только в бутылку, да в кошелек свой смотришь! Смерти он в лицо смотрел… Да хоть бы раз попробовал взглянуть! Сразу бы портки обгадил.

— Ну а что, — сказал вдруг тот трезво и рассудительно, — за все мои дела что меня ждет? Лагерь? Так мне лагерю в лицо смотреть? Нет уж!

Потянулся за бутылкой, и голов вновь стал пьяным:

— Пить будем, гулять будем, а смерть придет, помирать будем!

Я махнул рукой:

— Пойдем, капитан, сейчас с ним говорить бесполезно.

Вышли в коридор. Здесь было пусто и тихо. Видать, без разрешения Суркова никто не смел сюда и заглянуть.

— С ним вообще теперь говорить бесполезно, — сказал он мрачно.

За дверью прозвучал выстрел.

Глава 21

В первый миг и я, и Сурков застыли. Я среагировал первым. Бросился к двери. Рванул.

Труп подполковника Проценко завалился в кресле в правую сторону. На правом виске четко виднелось входное отверстие. Выходного видно не было.

— Ч-черт… — процедил у меня за спиной Сурков без особых эмоций.

Мысль моя работала как турбина крейсера.

Так. Похоже, командир строительного батальона осознал, во что вляпался. До поры до времени, передав все бразды правления Суркову, Проценко жил-не тужил, получая весомую подполковничью зарплату, а сверх того, от него же неизвестно какие деньги, в происхождение которых не вникал, их не считал. Только брал, брал, брал. Роскошь, вино, бабы — наверное, все это он потреблял охотно, а о расплате за «сладкую жизнь» предпочитал не думать. Но рано или поздно задуматься пришлось, и здесь уж без вариантов: делом не занимался, покрывал преступную группировку, брал от нее деньги, и это как минимум. А в последние дни, видно, начал понимать, что в его батальоне развернулась не только уголовщина. Дело куда хуже. И перед ним разверзлась бездна. Он увидел свое ужасное будущее… Ну и выбрал такой выход.

Все это более или менее просчитывается. Вопрос в другом: что теперь делать⁈

Если все строго по закону, то следствие, военная прокуратура — вроде бы ясно. Но абсолютно неприемлемо.

Тогда все наши планы рухнут. Мы не выдернем всю заразу. Да, обезглавим, устраним опасность. На несколько лет точно. Но кто знает, что там останется в подземелье? И какие зловещие всходы могут прорасти через несколько лет?.. Нет, надо поднять в ложный мятеж все банды, выкорчевать надо все.

— Кто мог слышать выстрел? — негромко спросил я.

— Да никто, — голос Суркова был ровен, будто ничего не случилось. — К штабному зданию у меня тут никто и близко не подойдет без разрешения.

— Уже хорошо. Дальше: вы понимаете, что нам это надо скрыть полностью. Ненадолго.

— До выступления.

— Вот именно. Нам повезло, что он это сделал за пару дней до выступления. Сумеем скрыть?

Мне было очень неприятно смотреть на преступную рожу Суркова, но что делать. Я обернулся, уперся суровым взглядом.

Сурков был нахмурен, он явно думал. Работал над решением.

— Так, — сказал он. — У меня в кабинете есть подпол. Надо его туда. Других выходов нет. Есть двое бойцов из моей роты… Могу им доверять как себе. Труп перенесем, спрячем.