Впрочем, это не мои заботы. Мне своих хватает.

В назначенное время я был на адресе, назначенном Масловым. Старинный дом, каких в Пскове большинство, место довольно глухое, а главное со множеством коридоров, ходов, выходов — это напомнило мне двор коммерческого ресторана. Даже еще сложнее и запутаннее. Но я разобрался. И постучал точно в ту дверь, что надо.

Мне открыл Щетинин.

— Прошу.

И я шагнул навстречу неизвестности.

Прошел дальше, вглубь помещения. В небольшой комнате меня ожидали еще двое. Маслов и незнакомый мне военный. В довольно замусоленной гимнастерке с капитанскими погонами и эмблемами строительных отрядов — скрещенные кирка и лопата.

Это и был Сурков.

Глава 20

Я четко осознал, отчего бывший штрафник предпочел зарезаться, но не попасть в наши руки. Не знаю, что ждало его на том свете, но на этом — и в предварительном заключении, и потом в лагере — он бы существовал в психическом аду. В непрестанном ожидании неминуемой мести, которая может прийти в любой момент, и быть не просто расплатой за измену, а чем-то запредельно жестоким. Это он сознавал совершенно ясно, и предпочел смерть жизни в постоянном страхе.

При первом же взгляде на Суркова я понял логику самоубийцы. При том, что ничего особенного вроде бы в этом псевдо-капитане не было. Физические кондиции — примерно мои. Рослый, подтянутый, плечистый. С этого же первого взгляда мой бывалый глаз распознал, что у него неплохая спортивная подготовка, и сейчас он упражняется регулярно. Но это в рамках нормы, ничего, сверх того. Да и лицо как лицо. Рядовой грубоватый облик военного человека той поры. Широкие скулы, плотно сжатый, без улыбки большой рот. Но вот глаза…

Воистину говорят, что глаза — зеркало души. Если так, то у этого типа, должно быть, души вовсе не было. Взгляд даже не ледяной, а какой-то потусторонний, что ли. Как будто на тебя смотрит бездна. Как будто там, глубоко внутри этого существа, где у нормального человека чувства, у него — ничего. Ни любви ни к кому, ни жалости, ни даже сочувствия. Что есть? А черт его знает. Мне это неинтересно.

Но вдруг стало интересно — где тут причина, а где следствие? Пошел он в холуи к немцам из-за того, что уже был не человеком, а каким-то смрадом из преисподней? Или же нацисты убили в нем остатки человечности, и он стал нежитью?

Впрочем, это всего лишь секунда. Я не Достоевский, копаться в этом не буду. Передо мной нечисть, посланец из тьмы. Факт. Ему не место среди людей. Я должен с этим справиться. Все.

И на его бездонный взгляд мне плевать. Я прошел в комнату, сказал:

— Ну вот, наконец, все в сборе. Правильно я понял, что это и есть штаб-квартира нашей организации?

— Одна из нескольких, — сказал Маслов.

— Разумно, — сдержанно одобрил я. — Но я имел в виду больше личный состав. Втроем решаете все вопросы?

— Да, — ответил Сурков.

Голос ровный, глуховатый.

— Ну что ж, — я по-хозяйски подсел к столу, — теперь будет квартет.

— Чего? — не понял Сурков.

— Четверо, значит, — процедил Маслов.

— А, — сказал тот.

Интонации у него было совершенно безжизненные.

Общаясь, я безошибочно ловил настроения этой троицы. Они явно были аккуратные и подчиненные. Все трое готовы были безоговорочно признать меня лидером.

В общем, я был к этому готов. Но все же оказалось малость неожиданно.

Почему так?

Я прогнал ситуацию через аппарат анализа. Вывод: наверняка они нащупали в эфире ту самую радиостанцию «Зодиак». И уже совсем, окончательно поверили в намерения бывших союзников «освободить» нас. И я решил объявить прямо и даже с начальственным напором:

— Скажите, у вас есть рация?

Они переглянулись. Пауза. Я все вмиг смекнул:

— Есть? Надеюсь, вы сами ничего не передавали в эфир? Работали только на прием?

Тут разговор принял самый деловой, партнерский характер. Правда, речь держали Маслов со Щетининым — «интеллектуальный блок» организации. Сурков — «силовой блок» — отмалчивался, но его безмолвное присутствие явно давило на гражданских лиц. Я чувствовал это по их мельчайшим мимическим и вазомоторным реакциям. И внезапно понял, что причина здесь исходная. Он родился на свет монстром. С нечеловеческими отклонениями. А нацизм как будто нарочно придумали для таких, как он.

Конечно, данная философская мысль пронеслась мимоходом. Главное — детали. Я нащупал верную тему, правильно развернул ее. Выяснил, что резидентура владеет двумя радиостанциями. Одна — официальная, в стройбате. Другая — потайная, на одной из конспиративных квартир. Радист один, он же штатный радист стройбата, сержант. Неясный тип, проходил проверку СМЕРШ как подозреваемый в службе в РОА. Подозрения были весомыми, однако подтвердить их не удалось. Тем не менее, как говорили в дореволюционной юриспруденции, «остался в подозрении». И отправился дослуживать в стройбат на неопределенный срок.

Интересная информация! Судя по тому, что Вера ничего мне не говорила о рациях, значит, и она не знала о них. И о тесной связи резидентуры со стройбатом. Иначе бы обязательно сообщила.

Тут я бегло подумал о том, что и армейская контрразведка, и политработники совершенно упустили из виду батальон Проценко. Не занимались им никак. И воинская часть превратилась в прикрытие для шпионской деятельности.

Теперь исправлять это нам, МГБ.

— Значит, сами вы в эфир не выходили?

— Ну как? — тем же мертвым тоном произнес Сурков. — Батальонная рация всегда в эфире, как без этого? Это же рабочая связь. Другое дело, что ничего своего мы не передавали. А вторая резервная. На прием работали, да. А больше ничего.

— Конспирация стопроцентная, не волнуйтесь, — вставил свое и Щетинин.

— Я вообще не волнуюсь, — холодно молвил я. — Я предусматриваю. Значит, вы знаете о плане «Дропшот»? И что в ближайшие дни нам надо быть готовыми выступить?

Пауза. Трое переглянулись.

— Мы вроде бы нащупали эту станцию… Зодиак, — проговорил Маслов. — Но не уверены.

Я понял его мысль и тут же подхватил:

— Хотите убедиться? Давайте! Я готов подтвердить. Мне только надо услышать позывные.

И понес дальше, с умным видом. Говоря так, конечно, блефовал. Но в нашем деле такое сплошь и рядом. Всего предугадать нельзя, а мямлить и тормозить еще хуже. Мало что