Я жадно сделал несколько глотков, проливая влагу на подбородок. Мозг медленно начал запускать шестеренки. Со скипом.

Склад. Секта. Псих Крестовский. Граната. Это — хронология событий. Факт — я жив. Чудо? По-любому.

— Где Сазонов? — попытался приподняться на локтях, — Где группа? Они вышли? Мы взяли этих ушлепков?

Медсестра посмотрела на меня с бесконечной жалостью, как смотрят на буйных или блаженных. Поправила колючее суконное одеяло.

— Какая группа, милок? — тихо спросила она, вытирая мой подбородок краем халата. Руки у неё были шершавые, с обветренной кожей — Побило твоих. Всех побило. «Мессеры» налетели на переправе. От вашей полуторки только щепки и остались. Водителя сразу насмерть. Тех, что возле кабины сидели, — тоже. Тебя и еще одного капитана из кузова выкинуло. Капитан… его считай на части разорвало. А ты вот… живучий. В рубашке родился, лейтенант.

Я замер. По спине прокатилась холодная волна мурашек. Слова падали в сознание тяжелыми камнями, пазл не складывался.

«Мессеры»? Полуторка? Переправа? И с хрена ли я вдруг стал лейтенантом?

Что за бред несет эта женщина?

Может, я в коме? На психушку вроде не похоже. Медсестра какая-то странная. Говорит, будто вчера из деревни приехала. Халат еще какой-то дурацкий. Задом наперед одет.

Я осторожно повернул голову влево. Профессиональная привычка взяла верх над паникой. Сначала собираем факты, оцениваем ситуацию и только потом делаем выводы. Эмоции — в сторону.

Освещение было… мягко говоря, странным. Несколько керосиновых ламп «летучая мышь», подвешенных на крюках к почерневшим деревянным балкам. Фитили чадили, оставляя копоть на стекле.

Помещение… Ну тоже ерунда какая-то. Это не палата. Это — нора.

Низкий потолок подпирали столбы из неокоренных сосновых стволов. На них давил бревенчатый накат. Стены обшиты грубым горбылем, местами — просто выровненная лопатой земля. С потолка кое-где свисали корни. Землянка.

Вдоль стен тянулись нары. Реально нары. Не кровати, а настилы из жердей.

Рядом лежал человек, замотанный в бинты так, что видно только нос и глаза. Бинты не белые — серые, стираные, с бурыми пятнами проступившей сукровицы. Бедолага без перерыва стонал, метался в бреду.

— Мама… не надо… Марусю береги…

Чуть дальше сидел мужик лет сорока. Крепкий, жилистый, с грубым, простоватым лицом. Из одежды — кальсоны на завязках и нательная рубаха с бурыми пятнами. Левая рука на перевязи, сквозь бинты сочится кровь.

Он деловито, здоровой рукой сворачивал «козью ножку» — самокрутку из куска газеты. Движения были отточенными, автоматическими. Насыпал махорку, лизнул край бумаги, скрутил, чиркнул керосиновой зажигалкой.

Дым поплыл в мою сторону. Едкий. Пахнет настоящим табаком. Никакой «химии». Нюхал бы и нюхал.

Рядом с мужиком, привалившись спиной к бревенчатой стене, устроился на нарах совсем молодой парень. Голова перебинтована, одна нога в лубках. Он смотрел на курильщика с жадностью.

— Дай затянуться, дядь Петь, — попросил пацан.

— Обойдешься, Санек, — спокойно ответил мужик, выпуская струю дыма в потолок. — Тебе доктор что сказал? Лежать и не дёргаться. А ты дымить собрался.

— Да что тот доктор понимает⁈ — Санек ударил кулаком по колену, поморщился от боли. — Мне обратно надо! Понимаешь? На передовую! Там ребята сейчас врага бьют, а я тут валяюсь!

Мужик с «козьей ножкой» — дядя Петя — покосился на парня, стряхнул пепел в консервную банку, стоящую на полу.

— Вернешься, не переживай. Война, брат, дело коллективное. Незаменимых у нас нет. Подлечишься — и вернешься. Куда ты сейчас поскачешь на одной ноге? Фрицев костылем пугать?

— Зубами грызть буду! — вскинулся Санек. Его глаза подозрительно заблестели. Слезы, что ли? — У меня счет к ним, дядь Петь. Личный. Они деревню мою сожгли. Мать, сестренку малую… Я когда фрица вижу, аж руки трясутся. От злости. А ты говоришь — лежи. Как тут лежать⁈

Слушал этот разговор, и пытался понять, кто из нас псих. Я или эти двое, которые на полном серьезе рассуждали о фашистах. О передовой. О войне.

Больше всего пугало то, что выглядели они — и мужик, и парень — слишком реалистично. Интонации. Сленг. Эмоции пацана. Все это было живым, не наигранным.

Дядя Петя вздохнул, затянулся так, что огонек самокрутки ярко осветил его лицо — морщинистое, усталое, с недельной щетиной.

— У всех счет, Саня. У всех. Думаешь, я тут курортничаю? Моих, вон… Тоже. Еще в Ленинграде. И сослуживцев. Всех почти… Всю роту. Треть состава осталась. Мне, может, выть хочется. Но я сижу и курю. Знаешь почему?

— Почему?

— Потому что мертвый солдат Родине не помощник. Родине нужны живые. И здоровые. Чтобы били фашиста наверняка. Так что заткнись и жди доктора. Он придет — скажет, когда выпишут. Еще успеем фрицу хребет сломать. Всем работы хватит.

Он замолчал. Потом вдруг повернул голову в мою сторону. Глаза у дяди Пети были пронзительные. Так смотрит тот, кто видел смерть в упор.

— О, гляди-ка, Санек. Товарищ лейтенант государственной безопасности очухался.

Мужик подмигнул мне.

— Чего, тоже воевать невтерпеж? Ты не дрейфь. Жить будешь.

Я не ответил. Молча смотрел на этого дядю Петю. Хлопал глазами, как полный идиот. Все возможные слова куда-то испарились. Хотя эмоции переполняли. Имелось огромное желание встать и заорать в голос: " Что за хрень происходит⁈"

Попробовал пошевелиться. Тело ноет, но вроде бы все составные части на месте. Поднял руку, чтобы вытереть пот со лба. Опустил взгляд на конечность и… завис.

Она не моя. Рука. Не моя, блин!

Ладони должны быть широкие, жесткие, с мозолями от турника. На левом предплечье, ближе к запястью — белесый шрам от ножа. Память об одном утырке. Кожа грубая, с пигментными пятнами сорокалетнего мужика. Вот, что должен видеть.

Однако конкретно эта рука, на которую пялюсь во все глаза, была… молодой, что ли. Худой. Кожа гладкая, почти прозрачная. Пальцы длинные, тонкие, музыкальные. Ногти аккуратно подстрижены, но с траурной каймой въевшейся грязи. И шрам исчез. На указательном пальце — фиолетовое пятно. Чернила.

Так бывает у тех, кто много пишет перьевой ручкой. Перьевой. Ручкой. С хрена ли⁈

Меня прошиб ледяной пот. В голове что-то щёлкнуло. Один за одним всплыли сухие факты, как текст в досье.

Имя — Алексей Соколов. Лейтенант госбезопасности. Возраст –23 года. Помощник начальника отделения, шифровальщик. Переведен в Управление контрразведки СМЕРШ.

— Зеркало… — тихо попросил я. Голос звучал подозрительно спокойно. Сам удивился этому спокойствию, — Дайте зеркало.

Дядя Петя хмыкнул, затушил окурок.

— Ишь ты. Красавец писаный. Сразу видно, что из тыла. Очухался, сразу прихорашиваться.

— Мне. Нужно. Зеркало.

Старался не психовать. Хотя состояние заведенное. Дядя Петя сейчас может много нехорошего о себе узнать. Не