Вертолеты отстрелялись и ушли. Бой не на долго затих.

— Чего это он, товарищ старший лейтенант? — Лобанов недоуменно посмотрел на Морозова — Сказал, что работать не может, и тут же отработал?

— Для записи в бортовой магнитофон — На бледном лице Морозова расплывалась улыбка — Чтобы за жопу их потом не взяли, что они по Пакистану работали. Молодцы мужики, просто слов нет.

Но бой ещё не закончился. Как только вертушки скрылись из виду, духи снова начали давить. По высоте, где засела невезучая группа, снова начали лупить. Теперь уже казалось, что там вообще нет живого места. Разрывы ложились один за другим, почти без промежутков.

И тут снизу, из долины Кунара, ударили наши Д-30. Раньше батарея работала осторожно, в основном по подходам и распадкам возле границы. Теперь уже никто не стеснялся. Снаряды уходили дальше, за седловины, по пакистанской стороне, туда, откуда шли подкрепления. Где-то далеко за гребнями один за другим выросли грязно-чёрные кусты разрывов.

— Артиллеристы тоже психанули, — зло усмехнулся Равиль, не прекращая стрельбы.

Боекомплект таял быстро. Коробки с лентами возле меня пустели одна за другой. Ленты уходили с какой-то ненормальной скоростью. Я только и успевал менять их и стволы.

— Сколько осталось? — крикнул Морозов.

— Две ленты! — ответил я.

— У ДШК сто пятьдесят! — донёсся голос Равиля.

— У АГС последняя улитка!

Морозов быстро прикинул что-то в голове.

— Трофейные тащите! Всё, что стреляет — сюда!

Сразу несколько человек поползли к сложенным за камнями ящикам духов. Погибшие тут духи были вооружены АК, а китайский Туре 67, который так «удачно» сжег перегревом Исаев, питался теми же патронами, что и мой ПКМ. Правда ленты от китайского пулемета для ПКМ не подходили. Поэтому Шаповалов сейчас торопливо вручную вынимать патроны из китайской ленты и заново переснаряжал их в стандартную советскую ленту от ПКМ. Пальцы у него были чёрные от копоти.

— Быстрее давай! — Недовольно обернулся я к своему помощнику, продолжая стрелять — Чё ты возишься⁈

— Да стараюсь я!

Я снова дал короткую очередь по камням под седловиной. ПКМ бил уже жёстко, с металлическим звоном перегретого железа. Воздух над пулеметом дрожал.

Вскоре атака на нашу высоту закончилась. Духи откатились, и я смог осмотреться. Внимание почти всех наших бойцов было приковано туда, где отходила группа джелалабадцев. С нашей высоты их было видно урывками. Маленькие фигурки среди камней и пыли. Кто-то перебегал. Кто-то тащил раненого. Кто-то стрелял лёжа, прикрывая отход остальных. Потом один из бойцов вдруг дёрнулся и остался лежать на склоне. Через несколько секунд ещё один. Даже отсюда было понятно — отход им даётся страшной ценой.

— Вон, левее камня! — крикнул Быков.

Я перевёл пулемёт туда, думая, что там появился противник, но нет, Быков показывал на другое. На склоне, почти открыто, двое спецназовцев волокли третьего под руки. Ещё один лежал чуть выше и короткими очередями прикрывал их отход. По ним сразу ударили сверху трассерами. Прикрывающий дёрнулся и исчез за камнями. Те двое всё-таки дотащили раненого вниз за перегиб. Но не все успевали. Кто-то навечно остался на пакистанской высоте…

Часть группы уже отошла к афганской стороне. Мы видели, как они закрепляются в старом брошенном дувале у подножия соседнего хребта. Низкие глинобитные стены местами осыпались, но хоть какое-то укрытие давали. Оттуда почти сразу снова начали бить автоматы и пулемёт. Джелалабадцы продолжали вести бой даже после отхода.

А высоту тем временем снова занимали духи. Сначала на гребне мелькнули отдельные фигуры. Потом больше. Потом заработал пулемёт уже сверху вниз, по отходящим.

— Суки… — тихо выдохнул Равиль.

Над пакистанской стороной в этот момент появились вертолёты. Не наши. Тёмные машины с характерными очертаниями медленно шли вдоль распадка.

— «Пумы», — сразу сказал Морозов.

Вертолёты зависли за гребнем, и мы отчётливо увидели, как вниз пошёл десант. Маленькие фигурки быстро разбегались по камням.

— Вообще охренели… — пробормотал Шаповалов.

Морозов уже прижимал тангенту.

— Первый, я Дозор! — говорил он резко, быстро. — Наблюдаю высадку десанта на пакистанской стороне! Повторяю — высадка вертолетного десанта! Прошу разрешение выдвинуться частью группы на помощь джелалабадцам!

Несколько секунд в эфире стоял только треск помех. Потом ответ:

— Дозор, отказ. Задача — удержание хребта. Повторяю, удержание хребта. Самостоятельно границу не пересекать.

Морозов несколько секунд молчал. Лицо у него стало жёстким, будто каменным.

— Принял, — коротко сказал он наконец.

И сразу повернулся к нам:

— Боекомплект экономить! Без команды не высовываться и не стрелять! АГС и ДШК, остатками боекомплекта по высоте занятой духами. До железки всё расстрелять! И пацаны… чтобы не мазали. Нужно попасть!

АГС бухнул последней длинной очередью. ДШК тоже отстрелялся, не жалея трофейного ствола. Огонь на высоте не на долго притих, и у меня мелькнула робкая надежда, что хоть этим, Морозов смог помочь отступающим спецназовцам. Может быть кто то смог в эти секунды выскочить и уйти.

Рядом Шаповалов наконец сунул мне новую ленту.

— Готово!

— Молодец. Теперь ещё одну набивай.

Он только тяжело кивнул и снова схватился за патроны.

А над горами продолжал висеть сплошной грохот. Д-30 били почти непрерывно. Пакистанская артиллерия отвечала. На дальнем склоне снова вспухли разрывы. А внизу, среди дыма, камней и трассеров, продолжали отходить люди, которых мы почти ничем не могли теперь помочь.

Бой тянулся до самой темноты. Иногда казалось, что всё — духи выдохлись, сейчас откатятся. Потом снова оживал какой-нибудь склон, снова мелькали фигуры, снова по хребту начинали хлестать очереди и бить мины.

К вечеру в воздухе уже висел постоянный запах тротила, горелого металла и пыли. Камни вокруг позиций были чёрные от копоти. У многих губы потрескались от сухости. Воду пили по глотку, экономя почти так же, как патроны.

Над горами опять появились вертолёты. Но теперь всё выглядело уже совсем иначе. Сначала над Кунаром прошли истребители. Высоко. Быстро. Мы их почти не видели — только характерный рёв над облаками и серебристые вспышки в небе. А уже потом пришли Ми-24.

Они шли парами вдоль долины, и теперь уже никто