— А может у тебя и тогда такое предчувствие было? Да только ты тогда сказать об этом побоялся. Мол не поверят, могут привлечь и всё такое прочее. Ты не бойся. Если это так, то ты сейчас можешь об этом мне прямо сказать. Тебе за это ничего не будет.

— Нет, ничего подобного у меня раньше не было. Это я вам точно говорю. И кстати, Вика, насколько мне известно, тогда даже лицо нападавшего на неё тогда парня не разглядела. Осень, темно, освещение плохое, испугана она была. Вот и обозналась.

Захаров хмыкнул, но больше не стал затрагивать эту тему.

Однако на этом наш разговор не закончился. Товарищ подполковник начал расспрашивать меня о других случаях, когда я стал свидетелем совершающихся преступлений и сумел задержать преступников. Но поскольку эти случаи всё же представляли для меня, как я думал, куда меньшую опасность, то я немного расслабился и отвечал ему куда с большей внутренней уверенностью.

Наконец эти расспросы, кажется стали подходить к концу, я уже стал полагать, что наша беседа движется к своему логическому завершению, как вдруг товарищ подполковник откинулся на спинку кресла внимательно посмотрел на меня и сказал:

— Ну ладно. Объяснениями твоими я в общем и целом удовлетворён. А давай теперь поговорим о тебе.

— То есть? — недоуменно спросил я его, — в каком это смысле поговорим обо мне?

— Да в самом прямом. Чем ты увлекаешься, что тебе интересно, какие планы у тебя на жизнь и так далее. Такая вот свободная не принуждённая беседа. Ну, как приятели между собой подчас разговаривают. Согласен?

— Нашёл приятеля. Тамбовский волк тебе приятель, — подумал я про себя, а в слух сказал,- согласен.

— Ну и замечательно! — Захаров был, казалось само расположение.

Началась «беседа». Она с самого начала протекала довольно в странном русле. Товарищ подполковник спрашивал меня о том и об этом, казалось безо всякой системы. Я решительно не мог понять к чему же он всё- таки клонит и, что хочет узнать от меня. Разговор мало по малу стал вообще принимать какой то странный и решительно не понятный мне характер. Однако понимая, вряд ли важный московский чекист, решил просто скоротать время за свободным трёпом со мной, я постоянно держался на стороже.

В конце концов до меня постепенно стало доходить то, что Захарову важно узнать, проявляю ли я интерес к эзотерике всякого рода, и если проявляю насколько он, этот интерес, глубок.

— Дмитрий Борисович,- наконец не выдержал я,- что то мне решительно не понятно направление нашего с вами разговора. Никакими такими эзотерическими учениями я не интересовался, не интересуюсь и честно говоря, интересоваться не планирую. Нет я могу поддержать разговор про зелёных человечков, летающие блюдца, снежного человека и прочую муть, но так, минут десять — пятнадцать, не более. Но относится к этому всерьёз- увольте.

— Ну хорошо,- сказал мне на это Захаров,- ты положим этим не интересуешься…

— Не положим, а точно. Что мне заняться больше нечем?

— Ну ладно, ладно. Не интересуешься. Но может знаешь того кто интересуется. Причём серьёзно. Вот твоя эта знакомая Виктория Потоцкая, часом не интересуется?

— Болтают на эту тему многие. Особенно девчонки. А так, что бы серьёзно, таких не помню. А Вика она больше всего философией интересуется. Отличница по этому предмету. Ещё в десятом классе Гегеля пыталась читать.

— И никакие странные духовные практики, у вас на факультете никто не пропагандирует?

В ответ я лишь недоуменно пожал плечами.

— Ну хорошо, будем считать, что этот вопрос мы с тобой прояснили,- подытожил Захаров,- а скажи мне, известна ли тебе такая фамилия, как Головнин. Евгений Головнин.

Ещё бы мне не была известна эта фамилия! Она мне была известна очень и очень не плохо! Когда я решил написать роман про попаданца в тело подмастерья средневекового алхимика, то волей не волей мне пришлось ознакомится с литературой по данной теме. Тут я и наткнулся на работы Евгения Головнина, известно российского теоретика ( а может быть и практика) алхимии, или как принято говорить в этих кругах герметического философа. Кроме того он был переводчиком на русский язык нескольких классических работ адептов алхимии ( включая легендарного Фулканелли). Тема алхимии даже достаточно серьёзно захватила меня на некоторое время ( хотя интерес к эзотеризму всякого рода был мне всегда чужд). Мне даже удалось собрать небольшую библиотечку классических текстов по алхимии ( в том числе работы и самого Головнина).

Но всего этого я говорить Захарову, естественно не стал. Вместо этого я наморщил лоб и изобразив напряжённую умственную деятельность сказал:

— Евгения Головнина я не знаю. Знаю только Костика Головнина с четвертого курса. Я с его сестрой, Светланой, учусь в одной группе. Симпатичная девчонка.

— А скажи, ты не знаешь кто такой Карлос Кастанеда?

— Понятия не имею.

В таком духе мы проговорили с Захаровым еще недолго ( бросив взгляд на часы, я едва не присвистнул от удивления, наша с ним беседа длилась уже почти два часа). Наконец он ( видимо удовлетворённый её результатом) произнёс:

— Ну ладно, Виктор, пора нам и честь знать. Ты вон каждую минуту на свои часы смотришь. Понимаю, надоел я тебе. Но ничего не поделаешь, служба! Ты уж извини, что столько времени у тебя отнял. Только вот ещё что, — и Захаров, взял лежащий на столе лист и пододвинул его ко мне.

— Что это? — спросил я его, разглядев какой то бланк.

— Это? Это подписка о неразглашении. Вот подпишешь её и можешь быть свободен. Только учти, с того момента, как ты покинешь этот кабинет, всё то, что ты говорил мне и всё то, что услышал от меня, должно умереть вместе с тобой! Вопросы есть?

— Вопросов нет,- ответил я ему и спросил:- где ставить подпись?

* * *

Выйдя из кабинета в коридор, я почувствовал, что весь взмок. Всё таки беседа с товарищем подполковником далась мне не легко и потребовала от меня максимум внимания и концентрации. Но судя по тому, что я покидал его кабинет свободным, всё обошлось и Захаров ничего не заподозрил.

Алёна ждала меня в коридоре сидя на скамейке. Как видно её беседа с Моховым завершилась значительно раньше. И её результат так же был вполне удовлетворителен. По крайней мере