— Последний, Хан, — сказал я. — Нельзя переедать, а то в бройлера превратишься и летать не сможешь.

Сокол на секунду перестал жевать, глянул на меня в недоумении, но тут же продолжил трапезу. Пару раз щелкнул клювом, провел им по перьям на груди и только после этого довольно встряхнулся.

— Все, столовая закрыта, — сказал я, убирая кастрюлю обратно в сундук. — Обжора ты, хан-батыр.

Пока птица насыщалась, я тоже приговорил пару кусков пирога с мясом и запил кружкой кваса, которые лежали в сундуке еще с Волынской как неприкосновенный запас на такой случай.

Самочувствие было так себе. Плечи и руки уже начинали отходить, а вот голова ныла. Видать, крепко меня приложили. Типичные признаки сотрясения, разве что пока не тошнит после еды. Надо было решать, что делать дальше.

Прятаться здесь уже не имело смысла. Обдумывая на ходу дальнейшие планы, я направился собрать трофеи с трех стрелков, что на меня выскочили. Такое дело я пропустить не мог.

У них оказалось три дульнозарядных разнокалиберных ружья. У каждого на поясе — по ножу, один вполне неплохой выделки. По карманам — немного медяков. Больше ничего интересного мне не попалось.

Мысли снова вернулись к своим: Яков, Степан, Андрей Павлович. Я точно помнил, как Афанасьева зацепило. Скорее всего, не смертельно, но и точно не царапина. Раз казаки смогли вырваться, значит, штабс-капитана не бросили. Наверняка направились в Георгиевск — Афанасьеву явно нужен был эскулап.

От усадьбы до Георгиевска добираться прилично: сначала до тракта, потом еще от него. Если я двинусь пешком, да еще в таком состоянии, то в лучшем случае топать придется весь день.

Перспектива так себе. Я вздохнул и посмотрел на забор, за которым, по идее, должно было найтись какое-нибудь средство передвижения. По правде, я имел полное право экспроприировать для себя лошадку после всего, что со мной тут сделали.

Вряд ли граф оставил здесь целую армию головорезов. Насколько я понимаю, сейчас в его интересах строить из себя пушистую овечку и при любом обвинении в нападении на офицера говорить, что он тут ни при чем. Самое смешное, что, скорее всего, ему это с рук и сойдет — свидетелей-то, по сути, нет. А вот если я коня уведу у сторожей из-под носа, обвинять уже будут меня — в конокрадстве.

— Ладно, — сказал я вслух. — Сначала разведка. Потом уже геройство.

Я поднял голову и посмотрел на Хана. Тот сидел на ветке чуть выше, нахохлившись, переваривал мясо и лениво оглядывал лес.

— Ну что, разведчик, поработаем? — спросил я, кивнув в сторону усадьбы.

Сапсан дернул головой, прищурился, будто пытаясь понять, чего от него хотят, потом коротко вскрикнул.

— Вот и поговорили, — буркнул я. — Давай, показывай, кто там остался.

Я осторожно выбрался к самому основанию дерева, где корни торчали наружу, переплетаясь и образуя удобную нишу. Уселся в нее, уперся спиной в ствол, прикрыл глаза.

— Лети, Хан, — тихо сказал я. — Я с тобой.

Над головой хлопнули крылья. Пара веток осыпалась мелкими сучками и корой. Через несколько секунд поток воздуха ударил в грудь. Я уже смотрел на усадьбу сверху — с высоты птичьего полета.

Усадьба заметно опустела. Там, где еще совсем недавно стояли экипажи и толпились люди графа, теперь было пусто. Пара бочек у крыльца, открытая дверь амбара, какой-то мужик — видать, из крепостных — закрывает ставни на окнах дома. Видать скоро будут хоронить усопшего Лещинского.

Людей почти не было. Я повел взглядом — Хан послушно описал круг, давая мне рассмотреть все как следует. У ворот — никого. У конюшни — тоже. Только ближе к середине двора, возле груды мусора, заметил еще одну фигуру: кудлатый мужичок в рубахе возился у земли.

«А охрана где?» — мысленно спросил я.

Хан сделал еще один круг, заглянул за амбар, к конюшне, к задним сараям. Пусто. Пара собак трусцой перебежала двор и скрылась за углом. Больше живых душ видно не было. Меня немного отпустило. Сознание вернулось в мое тело.

Так, выходит, почти все свалили. Возможно, Жирновский печется о своей шкуре, поэтому оставил в усадьбе только пару мужиков. А может, еще кого-то собирается прислать присматривать за хозяйством.

Я поднялся, стряхнул с колен листья и еще раз огляделся. Ничего подозрительного.

— Ладно, работаем, — пробормотал я сам себе.

Подошел к тому месту, откуда стрелял по графу, и посмотрел через прореху, оставленную мною в заборе. Картина была примерно той же, что я видел глазами Хана. У ворот никого. Возле дома тот самый долговязый, что закрывал ставни, теперь возился у крыльца, складывая что-то в кучу.

Пара собак лениво шарилась у кучи мусора, периодически останавливаясь, чтобы обнюхать землю. И главное, что мне сейчас было нужно, это — коновязь.

Она хорошо просматривалась отсюда: чуть в стороне от дома, ближе к конюшне, вбит ряд столбов, к ним привязана пара лошадей. Ближняя ко мне стояла оседланная, только поводья накинуты на кольцо. Светлая, крепкая кобылка, судя по виду. Не предел мечтаний, но до Георгиевска довезет.

Я оторвался от забора и отошел чуть назад, в глубину кустов. Надо было еще решить вопрос с маскировкой. Если идти как есть, меня потом точно запишут в конокрады.

Среди тряпья в сундуке оставалась потрепанная черкеска горца, явно мне не по размеру, но все равно лучше, чем в своей одежде соваться. На лицо намотал серую тряпку. Прямо расписной ковбой с Дикого Запада вышел.

Думаю, для местного мужика этого хватит: издалека не разберешь, кто там — пацан или взрослый. Я проверил револьвер за поясом, поплотнее затянул кожаный пояс на широкой горской черкеске и двинул к забору, к тому месту, где раньше выбирался с территории.

Пролез через прореху, проделанную недавно, и оказался за амбаром, как и планировал. От амбара до коновязи было шагов пятьдесят, не больше.

Вдоль забора я быстро проскочил до лошадей. Собаки были в другой стороне, мужики у дома меня еще не приметили.

Кобыла повернула морду, фыркнула, увидев меня.

— Тихо, девка, тихо, — прошептал я, подбегая сбоку и протягивая ей сухарь.

Она недоверчиво ткнулась носом, вдохнула и тут же схрумкала угощение.

— Вот и добре.

Я перекинул повод через шею, проверил подпругу. Все было в порядке — видно, собирались на