Петр откинулся в кресле и расхохотался. Громко, от души.

— Вот видишь! — гремел он. — Кровь — не водица, но и не гарантия! Мы с Данилычем на одной соломе спали, когда у меня еще усов не было. Мы с ним пуд соли съели, под пулями ходили. Он самородок из грязи, он жизнь зубами выгрызал. А этот Щеглов — он на перинах вырос, на всем готовом. В нем от Данилыча только жадность да спесь, а таланта — ноль. Гнилой.

Царь вытер выступившие от смеха слезы.

— И хорошо, что Петруха его погнал. Спас нас от греха мараться. Представь: ты бы его арестовал, началось бы следствие… Меншиков бы взвился, пошли бы обиды, склоки. А если бы Щеглов завод запорол? Пришлось бы мне его казнить. А это удар по Алексашке. Смертельный удар. Он бы мне этого не простил в душе.

Петр стал серьезным.

— Смирнов решил проблему «по-семейному». Пришел призрак, напугал до икоты — и нет проблемы. И Алексашка смолчит. Он даже рад будет. Потому что понимает: лучше сын-изгнанник, живой и богатый (наворовал-то он знатно), чем сын-предатель на плахе, из-за которого вся семья под топор пойдет. Смирнов, по сути, услугу ему оказал.

Царь налил себе вина.

— Это тебе урок, сын. Людей не по крови выбирают, а по делу. Меншиков — это… стихия. Живая, опасная, нужная. Хитрость, хватка, нюх. С ним нельзя расслабляться, но без него скучно и трудно. А Смирнов — это сталь. Ум, честь, польза. Он не украдет, не продаст. Он лучший слуга Империи. Но он… он холодный. Он служит Делу, а не человеку.

— Как сейчас, — усмехнулся Алексей.

— Именно. Один строит и считает, другой снабжает и договаривается (и ворует понемногу), а мы с тобой — правим. Баланс, Алеша. Искусство управления — это умение запрячь в одну телегу коня и трепетную лань. Или, в нашем случае, инженера и вора. И следить, чтобы они телегу не разнесли.

Алексей кивнул.

— Я понял, отец. Я больше не буду искать «своего Меншикова» в его же отродье. Я буду работать с теми, кто есть.

— Вот и правильно. А Щеглова забудь. Собаке — собачья жизнь. Да и Брюс присмотрит за Щегловым, уверен. Пусть бежит пес. Главное, что завод цел. И Смирнов там. Теперь я спокоен.

— Я тоже, — признался Алексей. — Хоть и злюсь на него, но… с ним спокойнее. Знаешь, что за спиной стена.

Они помолчали, думая каждый о своем.

— Ладно, — Петр хлопнул ладонью по столу. — Хватит о грустном. Давай лучше о веселом. О том, как нашего инженера в графья производили. Вот где комедия была!

Петр потер руки, и его лицо расплылось в широкой, мальчишеской улыбке. Он налил себе еще вина, откинулся в кресле, наслаждаясь моментом. Алексей смотрел на него с любопытством.

— Это ж целая история, Алешка. Когда мы сидели, после пожара… Я ведь тогда думал, что он и вправду погиб. Смирнов. И решил я: не гоже ему простым бароном в могилу ложиться. Заслужил он большего. Хотел я ему титул дать. Графский. Посмертно. Чтоб первым русским графом стал, чтоб в историю вошел. Дань уважения, так сказать. Да и обещал я после победы над австрияками его, энтот титул.

Петр хмыкнул.

— Отписал я в Женеву. Гонца послал. Пишу Совету их: «Господа республиканцы, друг мой погиб, спасая Европу, вас тоже спасал. Хочу, чтоб вы его почтили. Даруйте ему титул Графа Женевского. А не дадите — обижусь. А я в гневе страшен, вы знаете».

— И что они? — спросил Алексей.

— А что они? Испугались, конечно. Они ж теперь под нашей рукой ходят, мы их от австрияка спасли. Поскрипели перьями, но согласились. Выписали патент. На имя Петра Смирнова. С печатями, с лентами, все честь по чести. Гонца обратно снарядили.

Царь сделал паузу, смакуя поворот сюжета.

— А тут — раз! И выясняется, что живой он. Что спектакль это был. Я, когда узнал, сначала в ярости был. Думал: «Ну, змей! Провел!». А потом вспомнил про патент.

— И что ты сделал?

— А я, Алешка, решил: раз он меня обманул, я его тоже проучу. Пусть помучается. Пишу второе письмо с новым приказом. Пусть делают еще одну бумагу! Не Смирнову титул давать, а… Небылицыну!

— Небылицыну? — переспросил Алексей, и в его глазах заплясали смешинки.

— Ну да! Это ж месть, Алешка. Раз он любит сказки рассказывать, де «погиб» он, пусть и фамилия будет под стать. Небыль. То, чего нет. Небыль! Вроде он есть, а вроде и нет его. И по-русски звучит, и для немцев — «фон Небылицын» — солидно. Григорий Иванович Небылицын. Дальний родственник, седьмая вода на киселе, выписанный из-за границы. Богатый, чудной, ученый.

Алексей не выдержал. Он фыркнул, пытаясь сдержать смех.

— Небылицын… — простонал он. — Ой, не могу… Батюшка, ну ты даешь! Это ж надо… Живого человека, инженера, генерала — в сказку превратить!

Он засмеялся.

— А герб? — спросил он сквозь слезы. — Герб ты ему какой дал?

— О! — Петр поднял палец. — Герб я сам рисовал, уже попозжа. Думал — на могилу. А вышло — на жизнь. Феникса я там изобразил. Птицу, что из огня восстает. Как наш Петруха из версальского пекла. И девиз: Ex Nihilo. Из ничего. Из пустоты, значит.

Теперь уже хохотали оба. Два Романовых сидели в ночном кабинете и смеялись над абсурдностью ситуации. Над тем, как они провели Европу и над тем, как мертвец стал графом.

— И теперь он — граф. Самый настоящий. — Продолжил Петр. — И барон Игнатовский в придачу. Я ему усадьбу в вечное владение отписал указом. Пусть строит свои машины. Пусть «Бурлаки» клепает. Теперь у него есть броня покрепче стальной — гербовая бумага.

Петр отсмеялся, вздохнул глубоко, полной грудью. Налил себе еще вина.

— Знаешь, Алеша… А ведь он нас помирил. Смирнов-то.

Алексей перестал смеяться, но улыбка осталась на его губах — мягкая, теплая.

— Помирил, — согласился он. — Даже своей «смертью» он нам послужил. Если бы не он… если бы не это… мы бы, может, так и не поговорили бы никогда. Так, по-душам. Я бы дулся в своем углу, ты бы злился… А так — встряхнул он нас. Показал, что мы можем