— Понял. Не впервой.

Мы с Орловым выбрались на свежий воздух. Предстояла самая неприятная часть — смена личины.

Из мешка на свет появился мой «парадный» комплект: ливрея с чужого плеча, безбожно жмущая в подмышках, и потрепанный парик, источающий аромат пыли и слежавшейся пудры. Наблюдавший за сборами Орлов не скрывал раздражения.

— Ох и намаешься ты, Петр Алексеич, — вздохнул он, поправляя перевязь. — Генерал, барон, а рядишься в шута горохового. Срамота.

— Шут привлекает внимание, над ним смеются. Я же становлюсь невидимым, — возразил я, натягивая колючий парик на стриженую голову. — Лакеев не замечают. Для господ мы — предмет интерьера. Стул, умеющий подавать пальто.

Осколок зеркала отразил Гришку — сутулого типа с бегающими глазками, готового в любой момент согнуться в подобострастном поклоне. Отвратительная физиономия. Зато надежная.

— Ну, с Богом, — зеркальце исчезло в кармане. — Идем к Брюсу.

Орлов зашагал по дороге широко, по-хозяйски, звеня шпорами, я же засеменил следом с его баулом, вживаясь в роль верного денщика. Расчет оправдался: на заставе нас проигнорировали. Полковник Преображенского полка — фигура известная, каждая собака знает. Караульный козырнул Орлову, лениво махнув рукой, скользнув по мне пустым взглядом.

Столица встретила шумно. Никаких парадных фасадов — сплошная стройка под открытым небом. Воздух здесь можно было жевать: он состоял из запахов сырой древесины, смолы, рыбы и дыма. Повсюду стучали топоры, надсадно визжали пилы, вдоль улиц громоздились штабеля бревен и кирпичные терриконы. Люди, кутаясь в тулупы, спешили по делам, не поднимая голов. Обычный зимний день рабочего города.

Никому и в голову не приходило, что по этим улицам шагает человек, официально погребенный. Человек, несущий в черепной коробке чертежи и идеи, способные подорвать спокойствие империи похлеще порохового заряда.

На Васильевском острове было тише. Мы добрались сюда на наемной карете.

Особняк Брюса стоял особняком за высоким забором — настоящая цитадель науки с обсерваторией на крыше, флюгерами и странными медными сферами на столбах.

Темные окна первого этажа контрастировали со светом в кабинете наверху. Яков Вилимович бодрствовал. Кажется, он вообще никогда не спал, предпочитая изучать звезды или искать формулы мироздания в своих бесконечных фолиантах.

— Стучи, — кивнул я Орлову.

Полковник поднялся на крыльцо. Удар бронзового молотка в дубовую дверь эхом разнесся по пустой улице.

Брюс — единственный, способный понять масштаб замысла. И единственный, кто может спасти меня от гнева Меншикова.

Дубовая створка ушла в сторону в полной тишине, словно петли смазали часовым маслом, открывая заспанного лакея. Он принял нас и проводил к хозяину, который оказался тут же в гостинной. Яков Вилимович, облаченный в длинный стеганый халат с вышитыми зодиакальными знаками, походил сейчас на восточного чернокнижника, прервавшего ритуал. Пламя свечи неподалеку, плясало, отражаясь в круглых стеклах очков.

Наш вид — грязный до изумления Орлов и я в карикатурной ливрее не по размеру — не вызвал у него ни малейшего удивления, уголок рта дрогнул в намеке на улыбку.

— А, гости, — проскрипел он спокойным голосом. — Заходите, заходите.

Брюс по отеческий меня обнял, буркнув что рад моему «выздоровлению». Дом пропитался запахами старой бумаги и сушеных трав. Еще улавливался аромат с резкой химической нотой — смесью серы и ртути. Аромат науки и тайны.

Кабинет на втором этаже представлял собой гибрид музея и алхимической лаборатории. Глобусы соседствовали с астролябиями, закопченные реторты терялись на фоне книжных стопок, подпирающих потолок. На столе, среди хаоса, лежала развернутая звездная карта и недопитая чашка кофе.

— Садись, Петр, — кивнул Брюс на кресло, проигнорировав мой шутовской наряд. — И ты, полковник, садись. Вина? Или чего покрепче?

— Покрепче, Яков Вилимович, — буркнул Орлов, сев на стул и с наслаждением вытянув гудящие ноги. — Умотались. Скачка вышла — врагу не пожелаешь.

Хозяин извлек из шкафчика графин с травяной настойкой, наполнил рюмки. Стянув колючий парик, я бросил его на карту и с наслаждением потер лысую голову.

— Ты уже в курсе? — спросил я. — Про… мое чудесное воскрешение?

— Петр рассказал, — кивнул Брюс, усаживаясь напротив и поправляя очки. — Вчера еще. Цитирую: «Смирнов наш — бестия, каких свет не видывал. Жив, курилка, и всех нас вокруг пальца обвел». Царь рад, Петр. Искренне. И я рад. Без тебя становилось… скучновато.

В его глазах плясали веселые искорки. Брюс оставался единственным человеком при дворе, с которым можно было говорить на одном языке логики, фактов и векторов сил.

— Скучно не будет, Яков, — выдохнул я после глотка обжигающей настойки. — Я дров наломал в Игнатовском. На полноценный костер инквизиции.

Историю я изложил кратко, по-военному. Воровство Щеглова, торф, террор персонала. «Дуэль» на плацу.

Брюс слушал, сложив пальцы домиком. Его лицо каменело с каждой фразой.

— Щеглов… — протянул он задумчиво, когда я умолк. — Афанасий Кузьмич. Знаком. Мелкий бес с непомерным аппетитом.

— Это кровь Меншикова, — рубанул я. — Та же порода, те же ухватки. Только жиже, мельче. Нос — один в один.

— Да знаю. Александр Данилович в молодости отличался… хм… Грехи юности. Однако родство здесь — фактор второстепенный. Важно, кто именно его назначил.

Встав, он прошелся по кабинету, шурша халатом, и замер у окна, глядя на спящий город.

— Наместник. Алексей Петрович. Понимаешь механику его решения? Почему выбор пал на Щеглова?

— Жажда контроля?

— Контроль вторичен. — Брюс развернулся. — Царевич конструировал свиту по чертежам отца. У Петра есть Меншиков — казнокрад, стервец, но верный, как цепной пес. Алексей жаждал заполучить собственного «Меншикова», своего ручного монстра. Выбор пал на Щеглова: вроде бы из клана Светлейшего, с рекомендацией, но при этом — полное ничтожество. Идеальная марионетка, как казалось Алексею. Глаза и уши в твоей вотчине.

— Система дала сбой, — констатировал я.

— Фатальный сбой, — согласился Яков. — Щеглов оказался не верным псом, а прожорливой крысой. Вместо охраны дома он принялся грызть фундамент. Алексей, ослепленный лестью, этого не замечал. Лесть — страшное оружие, мой друг, оно выводит из строя даже умнейших. Царевич молод, жаждет восхищения, а Щеглов умело давил на эту клавишу.

Он посмотрел на меня с уважением.

— Твое вмешательство оказалось своевременным. Просиди этот паразит там еще полгода — от завода остались бы одни руины. А так… Ущерб есть, но обратимый. Ты заложил в проект такой запас прочности, построил все так основательно, что даже идиот не сумел разрушить систему за