Петр выполз из хижины опухший и похоже, что еще не до конца протрезвевший. Увидев меня, он скривил такую кислую рожу, что мне стало жалко беднягу.

— Ох, и злая у тебя брага, варяг! Бесовское зелье! Тьфу! Вовек больше не притронусь!

— Это я тебе самую малость, только попробовать дал. Там есть настойки такие, что лошадь с ног свалят!

— Ну, беда! Думал до утра не доживу, так худо мне было! Да все зло какое-то на ум шло! То ли виделось, то ли на самом деле было.

— Зато теперь знаешь, что ни какие это не зелья приворотные, просто лекарства, от хвори да порчи!

— Вот захвораю, запаршивлю, вот тогда и пои своей отравой, а так, никогда больше!

Глядя на несчастного Петра, умирающего с обычного похмелья, я вдруг вспомнил свои школьные посиделки, когда на пятерых перед дискотекой выпивали бутылку портвейна и добавляли пивом, а на утро клялись, что больше никогда, ни капли в рот, мучаясь с головной болью. Вот времена были! Даже в училище, будучи курсантами, таких ярких впечатлений не переживали.

— Переведешь меня через болото? А Петр?

— Сам бы уж давно дорогу запомнил! Сколько раз там ходил!

— Боязно что-то. Да и снегом припорошило, а ну как ошибусь!

— А ты никак в город собрался? Все в кузницу ту попасть норовишь?

— Надо мне, очень надо.

— А ежели боярин тебя признает? А ежели ляпнешь чего невпопад⁉

— Ну не век же мне у тебя на болоте отсиживаться! Я уж и так давно твоим гостеприимством злоупотребляю!

— Да что ты! О чем говоришь! — встрепенулся раскисший было киевлянин. — Я только рад живой душе! Все не одному тут век коротать. А так хоть и с косым на язык, но все же поговорить можно!

— Надо бы уж мне и самому как-то устраиваться! Долго бродить не буду, сам небось тоже не горю желанием в холода да к стуже по лесам бродить зверье пугать. Огляжусь в городе, что к чему посмотрю, глядишь и пристроюсь.

В дорогу я собрался по возможности тщательно. Взял свой фартук и книгу, молоток и с десяток пузырьков с «лекарствами», ну точно, как ведьмак, вот только оружия у меня никакого не было. Прихватил маленький, литра на полтора, бронзовый котелок, да хороший нож, не та жуткая железяка что купил когда-то в деревне. Петр еще предлагал взять меч, но я отказался. Бог его знает, что может случиться, а с мечем в руках я и вовсе стану ведьмаком на древнерусский манер!

Ближе к вечеру погода начала портиться. Я уже вышел на дорогу, но понял, что до города засветло не поспею. Оставаться в лесу под снежную вьюгу совсем не хотелось. Силенки свои явно не рассчитал. Мало того, что плутал в лесу с непривычки, потерял часа два на раскисшем черноземе, да еще и ноги промочил. Пока двигался — проблем не было, но стоило только остановиться, как тут же пришлось бы сушить обувь и чуть ли ни всю ночь жечь костер.

Бежать по раскисшей земле чуть припорошенной снегом было просто невозможно. В первую очередь я опасался, что опять начнет болеть чертово колено, да и силы тратить лишнее. Не было на то веской причины. Это там, в двадцать первом веке я все куда-то торопился, спешил, боялся опоздать. Здешний люд был очень степенный и неторопливый, они все делали вовремя, как по расписанию. Придавали значение каждому действию.

Нет, не иду, тащусь эти двадцать километров, а мысли только о своем прошлом. Воспринимаю все как экстремальный марафон. Мир технологий как наркотик, медленный яд, убивающий незаметно, уничтожающий не тело, а душу. Без услуг сотовой связи, без транспорта и дорог, без надежных ориентиров, чувствую себя убогим, неполноценным. Боюсь за собственную жизнь наперед зная что, подцепив какую-нибудь заразу буду вдвое больше страдать от того что лишен возможности принять простенькое, казалось бы лекарство. Да, я немного разбираюсь в травах, умею готовить мази и настойки. С легкостью восстановил в памяти элементарные способы получения спирта. Но этого недостаточно. Нужно вживаться в этот мир. Сейчас он единственное, что есть, и ни каких вариантов пока не предвидится. Прибор сработал один раз, есть вероятность, что он сделает это повторно, но вот когда это произойдет? Что станет толчком? И доживу ли я до этого момента?

— Уходи отсюда! — сказал мастер, выходя навстречу. — Добра не будет. За то, что перед боярином меня посрамил, доброго слова не скажу, но вот руки мне сберег, за то спасибо. У меня семеро детей, руками кормлюсь.

— Да вот, видишь, без кузни, брожу, у прочих мастеров и не смею работы спросить, соскучился по ремеслу. Вот и взялся, то дрянное железо поправить.

— Да уж, поправил, здешние кричники, только за голову хватаются. Я им, как тот, твой меч показал, так сразу же все, в один голос сказали, что кыпчакская работа.

— С каких это пор кипчаки стали кузнечным делом промышлять, они ж кочевники!

— То мне не ведомо! А такое тугое железо, что ты тут выковал, у нас кыпчакским зовут.

— Да вам все, что рожа не русская, не половец, так кипчак. А то, что он перс или индус, так вам все едино.

— Ты с чем пожаловал, говори, да ступай. Прознает боярин, что ты вновь наведывался, со свету меня сживет. А то и слух пойдет, мол я с алырой знался, беса привечал. Умение твое — не здешнее, ты уж не серчай, да кому докажешь. Я смотрел как ты молотом бил, да все боялся — треснет родимый. С тех пор как епископ с монахами стали наведываться по боярина наущению, так я за инструмент свой бояться стал, не хочу знаться заморскими этими богами. Они мне говорят вера моя грешная да дикая! Отца своего почитать, Хороса, Чура, грех⁉ Мои родные — матери берегини, отцы, мудрецы — защитники — все погань! Что мне до их бога? Проповедь мне читали, каракули свои толковали, а спроси их как же от веры в отца своего отречься, променять, — не могут ответить.

— А и не отрекайся. Многие годы