Мы молча смотрели. Тройка сидел, сжав кулаки.

— А можно к нему, как к одному другому сепаратисту, ракету запустить? По пеленгу телефона? — спросил он, не отрывая глаз от экрана.

Дядя Миша вздохнул, погасил экран и откинулся на сиденье.

— Ну, ролик мы, допустим, удалим. Доступ к нашим системам наши спецы ему уже прикрыли. В любом случае, у вас сегодня ротация. А эту тварь мы ещё достанем. Сепаратист хренов! — Он посмотрел в окно, где мелькали стволы сосен. — Вот не зря я сюда приехал. Вовремя.

Наступила тишина, нарушаемая лишь гулом двигателя и скрипом подвески по разбитой дороге. Боль в бедре пульсировала в такт кочкам, напоминая о цене, которую мы сегодня заплатили. Ролик Тима был вызовом системе. Объявление войны. И он сделал на языке, который поймут обиженные и озлобленные.

— Я знаю, что он делает, — тихо проговорил дядя Миша. — Этот безумец создаёт миф. А себя мнит героем сопротивления. Нас же кровавыми карателями. А всех, кто против, призовёт под свои знамёна.

— И приведёт туда, где можно безнаказанно стрелять и взрывать, прикрываясь высокими идеями, — мрачно добавил Тройка.

— Есть такое, — кивнул «дядя Миша». — Но от нас с вами требуется всё то же самое — просто хорошая работа. Мало ли было сепаратистов на Руси, всех до него перемололи и молоть будем! Тут останови.

Дядя Миша вышел как раз там, где на трассе, в отдалении от места боя, стояли тонированные машины на чёрных номерах, махнув нам рукой. А Газель повезла нас дальше, и я откинулся на свободное кресло справа, чтобы полежать.

— Братух, ты как? — спросил у меня Тройка.

— Да, голова чуть плывёт, а так нормально, — выдал я.

— Командир, давай быстрее! — поторопил Третий водителя, и тот ускорился.

Газель теперь летела по идеально ровному асфальту и, въехав в город, принялась петлять, и вот уже сбавила темп, останавливаясь перед преградой. Железные ворота перед нами отъехали в сторону, пропуская машину внутрь. Я же приподнялся, кидая плывущий взор на то, куда мы прибыли. Территория напоминала что-то между заводом и свежепостроенным технопарком — серые корпуса со множеством окон, чистые дорожки, полное отсутствие людей.

Тройка открыл дверцу, вышел первым и потянулся. Потом обернулся ко мне, а я выбирался наружу, опираясь на дверную стойку.

— Ещё увидимся, Четвёртый, — сказал он просто и, пожав мне руку, вернулся в машину.

А ко мне от ближайшего здания уже направлялись двое. И у этих двоих был чёрный камуфляж без каких-либо знаков отличия, разгрузки, автоматы натовского образца. Они подошли и, дружно кинув «Здравия желаю!», тут же взяли из машины мою броню, шлем и разгрузку.

— Идите с ними, — сказал водитель, махнув мне рукой. — После операции отвезут куда скажете. Дадут машину для эвакуации и всё необходимое. Вон, мужчина в штатском это ваш офицер поддержки.

Из той же двери, откуда вышли камуфлированные, шёл ещё один. Мужчина лет тридцати, в тёмно-синем пиджаке, но без галстука, в рубашке с расстёгнутой верхней пуговицей и в очках. Он подошёл ко мне провожая взглядом отъезжающую Газельку.

— Здравствуйте, Четвёртый, — произнёс он, протягивая руку. Пожимая её крепко, даже болезненно. — Очень рад. Очень. Я — Енот. Я уже видел творчество нашего общего врага. И очень за вас переживал. — Он говорил быстро, а глаза под тонкой и металлической оправой очков блестели, словно он был взволнован от одной встречи со мной. — Ещё больше рад видеть вас живым. Пойдёмте же!

Он развернулся и пошёл к зданию, не проверяя, иду ли я за ним. Спецы с моей бронёй шли следом.

Внутри этого странного корпуса было чисто, светло и пусто. Полы блестели, и тут пахло холоркой. У самого входа, прямо в холле, стояла голубоватая медицинская кушетка на колёсиках, застеленная простынёй.

— Прилягте, — сказал Енот, указывая на неё жестом.

Я не стал спорить с Енотом, глупо улыбаясь догадке, что он, наверное, по ночам ворует еду из мусорок у фермеров. И лёг на мягкое, на котором жутко хотелось уснуть. Но моё сердце колотилось так, что я точно знал, что не смогу. Потолок был белый, матовый, без единой трещины и очень увлекательный. Долбанная дрянь в пакетике снова накатывала.

Енот покатил меня коридорами, пока не докатил до светлой двойной двери с матовым стеклом, с надписью «ХИРУРГИЧЕСКАЯ» и табличкой «не входить, идёт операция». И у этой двери меня уже ждали. Две девушки, рыженькая и чёрненькая, в халатах и масках с колпаками на головах. Они и закатили меня внутрь.

— Я вас тут, в коридоре, подожду, — произнёс Енот, махая мне сияющей и мерцающей рукой.

В мерцающей и светлой комнате стоял невысокий мужчина в хирургической маске и зелёном халате, чуть постраше, судя по морщинкам у краешков глаз, чем девушки.

Хирург подошёл ближе, посмотрел на мою повязку, потом на моё лицо. Глаза у него были весёлые и излучали карий свет.

— Привет, — сказал он, и голос прозвучал приглушённо через маску. — Я — Заяц. А это мои лисички-сестрички.

— Ну, рассказывайте, Четвёртый, что у вас тут?

Одна из «лисичек» уже раскладывала инструменты на передвижном столике. Вторая готовила шприц с какой-то жидкостью.

Я смотрел на них, и мысль, тупая и тяжёлая, поползла в голове сквозь усталость и остатки дурмана. Лисички. Заяц. Енот. Сказочный лес какой-то, которым, видимо, командует Дядя Миша, а те в камуфляже, видимо, серые волки, хотя камуфляж чёрный, значит, чёрные волки.

«Это либо дурдом, — подумал я, закрывая глаза и чувствуя, как холодный спирт касается кожи на руке перед уколом, — либо дрянь та ещё действует. Или и то, и другое сразу».

— Меня дрон накрыл сбросом, посекло чуток правую руку и проникающее в ногу, — выдал я, продолжив. — Скажите, Заяц, почему у вас у всех такие странные позывные?

— Мы особый отдел ЗЛ, потому что… Отдел Зональной Ликвидации. Другие отделы шутят, что мы Злой Лес, ну и Михаил Потапыч, ради ответной шутки лет десять назад, чтобы кровавая рутина нервы не сожгла, издал негласный приказ: весь офицерский состав, кто не работает с целями, засекретить методом введения позывных из животного мира.

— Понял, а я думал, я брежу. Док, меня траванули эйфоретиком, ты как только тампонаду вытащить, может, хлестануть. Пощупай пульс, — выдал я, закрывая глаза, не в силах терпеть это мерцание.

— Ага, понял… — произнёс он, прикасаясь к моей шее.

Я лежал с закрытыми глазами, но мир за веками не стал темнее. Он пульсировал, переливаясь кислотными разводами,