с неизменным постоянством шлёте мне бочонки с пивом? Считаете, что я способен столько выпить? Или какой-то у вас интерес прослеживается? — спросил я голландца, когда он пригласил меня присесть за стол.
К слову, у него были стулья, а не лавки. И стол был из какого-то экзотического дерева. Явно не из дуба, не из красного дерева, но что-то из того, что в России не произрастает. И ножки у этого предмета мебели были резные, чуть скривлённые, скорее, по-французски, чем по-голландски. У голландцев мебель хоть и красивая, но функциональная и массивная, и опоры имела всегда строгие, не гнутые.
— Я ждал вашего визита. Вы же являетесь наставником царя. А ещё вы судили стрельцов и бояр, которые участвовали в недавнем мятеже, — объяснял ванн Дервиль, почему решил одаривать меня пивными взятками.
— Ближе к делу. Чего вы хотелибы добиться от меня? — спросил я напрямую.
У меня было ещё важное мероприятие в Немецкой Слободе, которое должно было начаться по полудни. Так что особо задерживаться я не хотел.
— Мою муку почти перестали покупать, — начал жаловаться ванн Дервиль. — А ещё мне ограничили поставки зерна. Причём я готов платить за него немалые деньги.
В целом проблема была ясна. Почему кто-то строит козни этому голландцу и не позволяет полноценно торговать в Москве, я не знал. Вероятно, это происки его конкурентов прямо здесь, в Немецкой Слободе.
Что же касается продажи зерна… После стрелецкого бунта, который не удался, но наделал некоторого шума в России, зерно, как и при любых политических потрясениях, резко стало особо стратегическим продуктом. Купить можно, но либо дорого, либо… Как полковник я могу покупать на стрельцов хлебное жалование по приемлемым ценам. И сколько покупать, никто не регламентирует. Со стрельцами до сих пор заигрывают.
Ведь нельзя сказать, что бунт до сих пор полностью подавлен. Ещё не так давно удалось увещевать стрельцов в Коломне, в Вязьме, чтобы прекратили волнения. Идут переговоры, чтобы избежать кровопролития, но и целое стрелецкое войско стоит под Смоленском. Там целый полк полковника Дубнова взбунтовался. Вот туда и направлен Глебов.
Полковник Дубнов поднял мятеж в своём полку. И об этом, что удивительно, стало известно буквально три недели назад. Я и сам хотел спровоцировать смену и наказание воеводы Смоленского. Но это было сделано и без моего участия. Что-то неладное происходило в Смоленске. Заказ, не иначе. Да и поляки прибыли разговаривать не только о Киеве, но и о Смоленске.
Полк этот в составе тысячи двухсот стрельцов представлял силу, взять которую не получилось бы без серьёзного кровопролития. Так что было решение просто оставить стрельцов, не давать им возможности разгуливать по Смоленщине. Было небеспочвенное мнение, что всё-таки примут ту сторону, которая победила в Москве.
Так что последствия бунта ещё ощущались. И торговцы зерном придерживали свой товар, несмотря на то, что урожай не такой уж и плохой выдался.
Я знал об осведомлённости Боярской Думы о сложившейся ситуации. И лишний раз мозолить глаза и показывать своё рвение поучаствовать во всевозможных делах внутренней и внешней политики я посчитал опасным.
Разберутся. Не последние глупцы, особенно после смерти Афанасия Кирилловича Нарышкина. Должны понимать, да и прекрасно это знают, что, если в Москве не будет хлеба, если будет недостаток в муке, то обязательно начнутся бунты. И если в мае выходили на улицы и бунтовали стрельцы, то и москвичи могут своё веское слово сказать. И ещё непонятно, чьё слово зазвучит громче.
— Одна из причин, почему я вас посетил, — я предлагаю вам открыть мельницу в моём поместье. Оно здесь же, рядом, на другом берегу Яузы. И если у вас будут трудности с реализацией своей продукции, то произведённая мука на моей мельнице проблем с продажей не будет иметь, — предлагал я совместное предприятие голландцу.
Прежде, чем посетить Кукуйскую слободу, я немного разузнал о том, кто и что здесь делает, и что из себя представляет ван Дервиль. Фамилия как будто бы аристократическая, с приставкой «ван». Так что мне было не понятно, почему он не какой-то офицер, а предприниматель.
Но, судя по всему, приставку, обозначающую благородство, этот человек либо присвоил себе для красного словца, либо же фамилию следует читать без разделений. Да и в России можно быть хоть «ваном», хоть «фоном». Пока еще это не так и смотрят. Куй — он и есть куй, как не назовется.
Да, по сути это, не важно. Я видел перед собой типичного торгаша или ремесленника, и такое же отношение к нему и было. Не сказать, что я смотрел на голландцев свысока. Отнюдь. Но если бы я стал говорить с офицером о торговых делах, то тщательно подбирал бы слова. Здесь же мы уже торговались, ещё даже не рассмотрев основные условия нашего сотрудничества и сделки.
— И вы предлагаете мне заполучить лишь только половину прибыли? — торговался голландец.
В этот раз я промолчал, ибо на поставленный вопрос ответ прозвучал уже дважды. Я и вовсе считал, что моё предложение очень даже щедрое. Мельница будет находиться на моей территории. С меня же содействие в покупке зерна, причём, не только ржи, но и привозимой с юга пшеницы.
Я не пробыл у голландца слишком долго. Не мог себе позволить опоздать на очень важную встречу. Пожалуй, она была важнее любого бизнеса. Так что за полчаса до полудни, а в слободе были часы, я отправился дальше.
— Я слышал о вашей роли в подавлении бунта. Но вы… вы же молоды! Как у вас получилось стать ещё и наставником государя? Где могли обучаться стрельцы, чтобы иметь достаточно знаний, чтобы обучать ещё и самого царя? — то ли возмущался, то ли, напротив, восхищался, Патрик Гордон.
Да, я был в гостях у этого полковника, героя чигиринских сражений. Здесь же был ещё один персонаж, который в иной реальности сыграл огромную роль. Франс Лефорт сидел вместе с нами за столом и не прекращал буравить меня своим взглядом.
Удивительно, что уже явно немолодой Патрик Гордон задавал намного больше вопросов о том, как я выгляжу, сколько мне лет, что я за стрелец, и какое место я занимаю рядом с Петром Алексеевичем. А вот Лефорту будто бы все было безразлично. Он то и дело прикладывался к графину с вином, самостоятельно себе наливая, да и пил он то же самостоятельно.
Впрочем, Матвеев наверняка тоже спрашивал бы меня, если бы только я не действовал при нём во время стрелецкого бунта. И удивлялся бы возрасту и нетипичному для молодого человека поведению. А еще этот