Щелчок засова отрезал внешний мир. Орлов занял пост снаружи. Внутри остались пятеро: Петр, Меншиков, Екатерина, я и Алексей. Плюс двое гвардейцев, фиксирующих нас как особо опасных преступников.

Петр уселся на единственный стул. Рванув пуговицы кафтана, он освободил шею, жадно глотая спертый воздух. Лицо серое, губы в нитку. Игнорируя сына, он сверлил взглядом столешницу, выбивая пальцами нервный ритм.

Тук-тук-тук.

Меншиков пытался слиться с тенью книжного шкафа. Екатерина замерла у окна, прижав платок к губам.

Алексей стоял в центре. Гвардейцы держали его локти, но он и не думал вырываться. Струна, натянутая до предела разрыва. Взгляд — холодный скальпель — вскрывал меня живьем.

Я стоял напротив. В клоунском лакейском наряде, с потекшим гримом, ощущая себя шутом на эшафоте.

— Отпустите их, — приказ Петра, не поднимающего головы. — Вон отсюда.

Гвардейцы разжали хватку, синхронно поклонились и растворились за дверью.

Тишина. Я слышал дыхание Алексея — тяжелое, рваное, со свистом. На бледном виске билась жилка.

— Ты… — тихий голос Наследника. — Ты лгал мне.

Не было такого. Не выдумывай.

— Алексей Петрович, — я держал зрительный контакт. — Это военная хитрость.

— Хитрость⁈ — Шаг ко мне. — Хитрость⁈ Я жил с мыслью о твоей смерти! Я стоял в церкви под панихиду, молясь за твою душу! Я строил, подписывал указы, ломал людей через колено — все ради памяти о тебе! Чтобы ты там, на небесах, не стыдился меня! А ты…

Он подошел вплотную.

— Ты жрал кашу, грелся у костра, пока я здесь сходил с ума.

— Все не так! — вырвалось у меня. — Я спасал ситуацию! Версаль готовил провокацию. Нас подставили под убийство Дофина. Моя смерть была единственным способом вывести Государя из-под удара. Спасти армию!

— И ты не мог сообщить? — голос дрожал от спрессованной ярости. — Не нашел способа сообщить? Для меня? Для Наместника? Для ученика?

— Я хотел… Но не мог! — мой голос тоже набрал громкость. — Любой гонец, любое письмо — это утечка! Перехват врагами, слух в Европе — и план провалился бы. Нас объявили бы лжецами и убийцами. Я не имел права ставить Империю на кон ради твоего душевного комфорта!

— Комфорта? — горькая усмешка исказила лицо Алексея. — Ты думаешь, дело в комфорте? Дело в доверии, учитель. Твой постулат: команда — единый организм. Ложь своим — табу. А сам?

Палец ткнул мне в грудь.

— Или ты просто не верил мне? Признайся. Считал, что я сломаюсь? Думал, я слабак, не способный ни на что?

— Я не мог! — честный ответ. — Ситуация критическая. Я принял решение. Да, жестокое. Но верное.

— Верное… — протянул он. — Для кого? Для тебя? Для отца? А я — так, щепка?

Он схватил меня за лацканы. Руки дрожащие от бешенства.

— Ты проверял меня, да? — шипение прямо в лицо. — Экзамен? «Бросим щенка в воду, проверим плавучесть». Ну что, учитель? Я выплыл? Сдал твой чертов экзамен?

— Ты справился, Алеша, — тихо сказал я. — Ты стал тем, кем должен быть. Правителем.

— Да, стал! — крик заметался в тесном пространстве. — Я отправлял на каторгу! Я наблюдал пытки! Потому что считал себя одиноким воином в поле! Думал, что должен стать железным, как ты!

Рывок — у меня клацнули зубы.

— А ты был жив. Сидел и наблюдал.

— Не наблюдал! Я был в Европе!

— Плевать! — заорал он. — Ты мог найти способ! Тайный знак! Что угодно! Но ты выбрал молчание.

Толчок в грудь.

Алексей отступил на шаг. Грудная клетка ходила ходуном.

— Я ненавижу тебя, — тихие слова ранили. — Ненавижу больше, чем всех врагов скопом. Ты убил во мне веру.

Замах. Я нахмурился. Все имеет границы, но это было бы перебором. Он смотрел на меня.

Я стоял неподвижно, желваки гуляли. Если ученик позволит себе лишнее — это крах всей системы, которую строил я.

Удара не последовало. Он опустил руку.

Неподвижная статуя Петра ожила. Поднимаясь, он заполнил собой тесное пространство кабинета, накрывая нас обоих.

Подойдя к сыну, Петр не стал хватать за плечи или трясти. Он просто встал рядом, глядя в глаза.

— Посмотри на себя, Алеша, — глухо произнес он. — Взгляни со стороны. Ты сейчас копия меня. Того, кого я видел в зеркале месяц назад под Парижем. Когда он… — кивок в мою сторону, — … вылез из своей норы.

Алексей медленно опустил голову. Грудь ходила ходуном, но ярость во взгляде начала уступать место растерянности.

— Я ведь тоже хотел его придушить, — губы царя скривились в горькой усмешке. — Орал. Топал ногами. Готов был разорвать на куски за то, что он заставил меня выть на луну от горя. За то, что я хоронил друга, пока он пил вино в шатре Меншикова и посмеивался.

Тяжелая ладонь легла на плечо сына. Жест не монарха, а отца.

— Я прошел через это. Ощущение удара в спину. От своих. От самых близких.

Меншиков в углу перестал дышать, боясь спугнуть момент. Екатерина смотрела на мужа широко раскрытыми глазами, полными слез.

— Меня обманул друг, — Петр говорил жестко, без жалости к себе. — Тот, кому я верил больше, чем отражению в зеркале. Тебя обманул учитель. И отец.

Алексей дернулся, словно от пощечины. Взгляд на отца — удивление. Он впервые видел Петра таким уязвимым, признающим свою слабость.

— Мы с тобой в одной лодке, Алеша, — зафиксировал Петр. — Хлебнули из одной чаши. Но знаешь, в чем разница между нами и ими?

Широкий жест, указывающий на меня и Меншикова.

— Они играют в игры. Хитрости, планы, стратегии… А мы — живем. Мы — Романовы. Нас можно обмануть, предать, но сломать — нельзя.

Алексей смотрел на отца. Впервые за годы перед ним стоял не грозный самодержец с дубиной, а человек, умеющий чувствовать боль и понимающий, каково быть обманутым.

Лицо царевича менялось. Маска Наместника, приросшая за год, треснула и осыпалась. Под ней обнаружился обиженный мальчишка, уставший, растерянный. Гнев, питавший его, уходил. Пришло осознание: его ярость — отражение ярости отца. Его боль — эхо боли отца. Вечно далекие друг от друга, сейчас они стояли плечом к