— Ножницы Пота.

Лев протянул изогнутые ножницы. Бакулев взял их, на мгновение замер, убеждаясь, что всё готово. Потом — быстрый, точный щелчок. Проток был пересечён между лигатурами.

В операционной повисла абсолютная тишина. Даже анестезиолог перестала капать эфир на секунду. Все ждали.

Бакулев взял стетоскоп, приложил его прямо к обнажённому сердцу девочки. Его лицо под маской было нечитаемым. Он слушал долго. Потом кивнул медсестре. Та подала другой, уже обычный стетоскоп. Он приложил его к грудной клетке девочки слева, во втором межреберье — туда, где до операции должен был выслушиваться характерный, грубый «машинный» шум.

Тишина.

Шум исчез полностью.

На лице Бакулева, в морщинках у глаз, появилось нечто, отдалённо напоминающее улыбку.

— Готово. Теперь кровь течёт как надо. Из лёгких — в левые отделы, в аорту, к органам. Без дармовой утечки.

Лев выдохнул, только сейчас осознав, что задерживал дыхание. Он смотрел на маленькое, беззащитное тело на столе, на аккуратный разрез, который теперь будут послойно ушивать. Эта девочка только что получила шанс. На нормальную жизнь. На будущее.

«В моей истории, — думал он, наблюдая, как Бакулев начинает ушивать плевру, — первую успешную перевязку открытого артериального протока Бакулев выполнит в 1948 году. Через три года. Сейчас январь 1945-го. Он сделал это на три года раньше. Не потому что я подсказал ему технику. Она была известна, по литературе. Потому что здесь, в „Ковчеге“, создана атмосфера. Есть оборудование, которое позволяет сделать качественный рентген-снимок. Есть уверенность, что если что-то пойдёт не так, рядом — лучшие реаниматологи страны. Есть вера в то, что невозможное — возможно. Мы не украли время у истории. Мы создали условия, в которых время для этих людей… ускорилось. Их болезнь не будет ждать условного 48-го года. Она убила бы их к тому времени. Мы просто… подсуетились».

— Спасибо за ассистирование, Лев Борисович, — голос Бакулева вывел его из раздумий. Профессор снимал перчатки, бросая их в металлический таз. — Вы не мешали. Что редкость для администраторов в халатах.

— Это высшая похвала, Александр Николаевич, — искренне сказал Лев.

— Завтра, если девочка будет стабильна, — продолжил Бакулев, уже обращаясь к ординаторам, — проведём разбор операции. И, Лев Борисович, поговорите с вашим инженером Крутовым. Пусть притащит свою кинокамеру. Сделаем учебную запись. Для истории. И для тех, кто будет после нас.

— Будет сделано, — кивнул Лев.

Он вышел из операционной в предоперационную, где снял халат, колпак, маску. Руки пахли кровью, эфиром, стерильностью. Он вымыл их под струёй горячей воды с мылом, долго и тщательно, наблюдая, как розовая вода утекает в слив. «Триумф. Маленький. Личный. Никаких орденов за него не дадут. Но для этой девочки и её родителей — это всё равно, что выиграть войну».

Когда он вышел в коридор, его взгляд упал на фигуру, стоящую у окна в дальнем конце (в «грязной» зоне). Высокую, в генеральской шинели, но без погон — в «Ковчеге» он их не носил. Леша. Он смотрел не в окно, а куда-то внутрь себя, его лицо было отстранённым, но не мрачным. Он как будто прислушивался к тишине, которая теперь царила в его собственной голове после шума войны.

Леша почувствовал взгляд и обернулся. Их глаза встретились. Никаких улыбок, кивков, приветствий. Просто — контакт. Взгляд Льва говорил: «Я тут, операция прошла хорошо». Взгляд Леши отвечал: «Я знаю. Я тут тоже. Держусь».

Леша слегка, почти незаметно кивнул и пошёл дальше, в сторону своего нового кабинета. Его шаги были уже не такими жёсткими. Они стали чуть более… гражданскими.

Лев смотрел ему вслед. «Преемственность. Мы спасаем детей. Он будет спасать тех, кто этих детей защищал. И так — по кругу. Пока хватает сил. Пока не случится тихий износ в собственных сосудах».

Он вздохнул и направился к себе. Впереди был Учёный совет. И ему нужно было превратить личный триумф в операционной в убедительные аргументы для скептиков, которые не видели врага, потому что он был тихим, невидимым и прятался внутри них самих.

Глава 7

Тихий износ ч. 3

29 января, актовый зал ВНКЦ.

Актовый зал на шестнадцатом этаже был полон. Не так, как на праздничных собраниях, но все основные «столпы» «Ковчега» присутствовали: хирурги во главе с Юдиным и Бакулевым, терапевты с Виноградовым, научные руководители — Жданов, Аничков, микробиологи — Ермольева, Пшеничнов. Сидели замы. В первом ряду, с невозмутимым видом, разместились «бериевцы»: майор Волков и Анна Семёнова (Ростов был в командировке). За ними — молодые заведующие отделениями, ординаторы. Воздух был густ от табачного дыма и того особого интеллектуального напряжения, которое возникает, когда в одном месте собираются несколько десятков людей, каждый из которых считает себя умнее остальных.

Лев стоял за кафедрой, рядом с которой была установлена та самая грифельная доска, теперь прикрытая тканью. Рядом с ним — Катя с папкой и указкой. Она выглядела спокойной, но Лев знал это состояние: она была сконцентрирована, как стрелок перед выстрелом.

— Уважаемые коллеги, — начал Лев без преамбулы. Его голос, привычный к лекциям, легко нёсся под высокие потолки зала. — Мы собрались здесь не для отчёта о проделанной работе. Работа, как вы знаете, идёт. Хирурги оперируют, терапевты лечат, исследователи исследуют. Мы собрались, чтобы поставить диагноз. Не конкретному пациенту. Нашему общему организму под названием «Ковчег».

В зале пронёсся лёгкий, скептический шорох. Юдин, сидевший в первом ряду, откинулся на спинку стула, сложив руки на груди.

— В течение последней недели, — продолжал Лев, — силами поликлинического отделения была проведена выборочная диспансеризация персонала. Охвачено полторы тысячи человек. Результаты — перед вами.

Он кивнул Кате. Та сняла ткань с доски. Цифры, выведенные мелом, чёрными призраками выступили на зелёном фоне. Те самые проценты: 41, 15, 28, 22.

В зале наступила тишина. Но не заинтересованная — настороженная.

— Расшифрую, — сказал Лев, взяв указку. — Сорок один процент мужчин старше тридцати лет имеют стабильно повышенное артериальное давление. Пятнадцать процентов — уже имеют изменения на электрокардиограмме, говорящие о гипертрофии миокарда, то есть сердце работает с перегрузкой. Двадцать восемь процентов — повышенный уровень холестерина в крови. Двадцать два — ожирение.

Он опустил указку и обвёл взглядом зал.

— Это не статистика по городской поликлинике. Это данные по нам. По свету советской медицины, инженерии, науки. По тем, кто должен быть эталоном здоровья. Мы, сидящие в этом зале, — не исключение. Я готов спорить, что у многих из вас давление выше 140 на 90 прямо сейчас. И вы об этом даже не подозреваете, потому что не меряли его с